Я вернулся в бригаду через десять дней после отъезда. Город Р. встретил меня мелким и холодным дождем, моросившим по оцинкованным крышам и мостовой. Я проезжал по улицам, следуя в населенный пункт Д. Передо мной проплывали сотни незнакомых мне людей, в вакууме спешивших по своим делам. На их лицах была печать пережитого ужаса, горя и мук, в прошлом бередившие их сердца и души. С приходом России бремя навязанных киевским режимом ярлыков постепенно уходило. АТО кануло в небытие. Старший брат в лице России, разбив путы и цепи, принял под свое крыло исконно русское население, общину, народ, так истосковавшийся по нормальной человеческой, правильной, жизни. Прибыв на базу, я узнал, что в скором времени наш второй штурмовой батальон заходит на Клещеевку — место, которое одним своим видом напоминало общую могилу, с искореженной от взрывов землей, воздухом, наполненным болью, страданием и печалью.
Батальон готовился к выходу. Руководящий состав давал ценные указания взводным, готовя наступление, прорыв в области так называемой насыпи. Как начальник медицинской службы батальона, я готовил своих медиков ко всему. Я искренне верил, что когда придется, каждый из санитарных инструкторов, не дрогнув, молча, жестко стиснув зубы, выполнит свое предназначение. От этого зависело многое. Я грузил в коробки перевязочные средства, шприцы, системы, растворы, инструменты, жгуты — одним словом все, что могло потребоваться в момент наступления, захвата позиции и дальнейшей, если придется, позиционной борьбе. Десятого октября, получив боевое распоряжение, батальон выдвинулся на Клещеевку. Я помню лица добровольцев: мягкие, добрые, периодами заходившиеся в безудержном смехе. Их глаза, в которых не было страха, такие бездонные и глубокие, с искрами отваги, ратной жесткости и рвения к победе. Я помню мелкую дрожь в своих руках, которая барабанной дробью отстукивала по прикладу моего автомата. Военные КАМАЗы, груженные солдатами, медленно и верно неслись по широкой автомагистрали. У нас были временные рамки, и мы старались ранения и потерю крови. Добровольцы, павшие в этом бою, навсегда останутся в наших сердцах храбрыми воинами, которые превозмогая боль, усталость, страх, положили на алтарь победы самое дорогое, что можно было отдать — свою жизнь за свободу и процветание русского человека и нашей великой России в целом. В этом бою, выполняя свой долг врача, я получил тяжелое ранение. Кассетным снарядом мне оторвало руку. Я помню те темные мысли, которые роем ворошились в моей голове. Помню всю безысходность и пустоту, наполняющие мою душу. Слабеющие удары моего сердца, ледяные пальцы смерти. Дыхание сбивалось. Оно становилось учащенным. Словно рыба, выброшенная на берег, я с усилием пробовал дышать. Подозревая осколочное ранение в легкое, я прильнул к земле, пытаясь найти и закрыть входное отверстие в груди. Я чувствовал приближение конца.
Раненного меня эвакуировал доброволец с позывным Якшур. Под разрывами снарядов он, прилагая титанические усилия, тащил меня на точку эвакуации. Каждая минута, проведенная под градами снарядов, грозила оборвать наши жизни.
— Брось меня, брат, — шептал я ему.
Вкус крови, такой яркий, терпкий и металлический, чувствовался во рту.
— Да иди ты! — единственное, что ответил мне Якшур. — Хрен тебе.
Помню как я улыбнулся. Кожа на губах треснула.
— С меня магарыч, — устало и тихо пробормотал я.
— А как же, Рузай. С тебя станется, — он усмехнулся.
Эвакуация Якшуром Рузая с Клещеевки после боя