Иероглифы, кружащие над ареной, вспыхнули магией. Некоторые из них с треском превратились в каменную пыль. Купол, окружавший песок, стал видимым невооруженному глазу — мыльная пелена, переливающаяся радугой, дрожала перед длинной, тонкой полоской стали, которая протянулась по всей длине её окружности.
И, когда казалось, что вот-вот купол лопнет и удар вырвется на свободу, глава Павильона Волшебного Рассвета протянул к арене свои руки и пелена, вспыхнув, поглотила тончайшую полоску жуткой техники и исчезла снова став невидимой.
Но у зрителей не было времени, чтобы разочарованно вздыхать. На самом песке арене творился сущий ад. Удар, который едва было не разбил защитные чары, врезался в подставленный под него ледяной меч.
Вихри энергии поднимали снежные бури, которые то и дело взрывались снопами черных и белых искр. Стальные ветра терзали границы отведенной под сражение территории и Чин’Аме приходилось все сильнее и сильнее подпитывать защитные чары, дабы праздник не перерос в трагедию.
И громом, следующим за вспышкой молнии в разгар страшной бури, прогремело:
— Вторая Песнь: Драконий Рассвет.
Когда буря стихла, гром унялся, а небо над Рубиновым Дворцом посветлело, то зрители затаили дыхание.
Они не могли поверить своим глазам.
Два воина стояли на песке.
Целые и невредимые.
Один — в простых одеждах, с седыми волосами, подвязанными синей лентой, он держал меч в ножнах и покойно взирал на противника.
— У тебя был шанс, воин. Этот удар, не промахнись ты, мог бы застать меня врасплох, и ты бы получил преимущество в битве.
Второй же…
— Прости, — Хаджар низко поклонился. — у меня нет времени на это. Так что я не промахнулся.
Вторая…
Шлем, рассеченный надвое, валялся на песке… на оголенных, разбитых вихрями силы камнях. А вместе с ним исчезала и иллюзия, которая окутывала до этого воительницу.
— Это Таш’Маган! — послышалось на трибунах. — Таш’Маган пробралась на состязание!
— Да как она смеет!
— Это попирательство традиций!
— Женщина не может сопровождать принцессу в посольстве!
— Нарушение правил!
— Кто её вообще пропустил?! Куда смотрел судья?!
В это время доспехи Таш’Маган менялись. Латные сапоги приобретали форму шипастой алой юбки. Нагрудник все плотнее и плотнее облегал волшебной тканью тонкий стан, а шлем, настоящий шлем, действительно выглядел свившейся на лице змеей. Это был легкий, волшебный тканевый доспех, похожий на шипастую розу.
Видя, что её обман раскрыт, воительница, сверкнув безумным взглядом, занесла меч, но в ту же секунду её окутала серая вспышка и она исчезла.
Над Ареной повисла тяжелая тишина.
Император поднялся со своего места.
Его тяжелый голос, полный власти и мощи, пронесся над дворцом.
— Назови свои имя, воин, что отважился сопроводить мою дочь к Рубиновым Горам.
Хаджар выпрямился и без всякого страха и сомнения посмотрел в красные глаза.
— Хаджар, — ответил он. — меня зову Хаджар Северный Ветер. И я тот, кто клянется своей жизнью, что вернет принцессу обратно в целости и сохранности. Да будут древние законы мне свидетелем.
Золотая вспышка над рассеченной ладонью скрепила принесенную клятву, оставив на коже тонкую полоску шрама.
Когда треснула несокрушимая воля, когда дрогнул шаг, который не могла остановить ни одна армия, когда опустился меч, поднятый против богов...
Кто он? Как его имя? Куда он идет?
Впереди Рубиновые Горы и этот путь ясен. Но тот, что пролегает в душе, погрузился в кромешную тьму.
Сможет ли Хаджар найти из нее путь обратно на свет, или все, что его ждет — голодная бездна?
Все реже бьется в груди его драконье сердце...
— Значит Императора знает, кто я такой? — Хаджар, подперев подбородок левой рукой, правой передвинул фигуру на пару клеток вперед. В результате его конь атаковал вражеского слона.
— Да, — коротко и ясно ответил Чин’Име.
Он слегка дернул когтистым указательным пальцем и пешка, под четким руководством воли драконьего волшебника сделала движение вперед, защитив стоявшего наискосок от неё слона.
Они сидели на все той же вершине пика в центре Павильона Волшебного Рассвета и предавались игре в шахматы. Если честно, раньше, Хаджар не очень любил эту игру.
Возможно, это был связано с тем, что шахматы, когда-то, стали испытанием, которое ему пришлось пройти у Травеса. А может просто — был слишком молод для того, чтобы найти красоту в передвижении безжизненных фигур по чернобелому полю из шестидесяти четырех клеток.
Теперь же, спустя годы, он находил в этом некий смысл — особенно когда они просто отнимали время, а служили дополнением к беседе.
