И оно резало его изнутри. И боль была такая, какую Хаджар еще никогда не испытывал.
Он схватился рукой за грудь. Пытался вздохнуть, но получалось с трудом. Через раз. Так, будто это он, а не Хашим, был смертельно ранен.
Из недр его души появились однажды высеченные там слова. Слова о том, что, обретя вторую половину души, он получит силу, но сила эта будет сопряжена с опасностями. Что те чувства, что он раньше испытывал станут острее. И то, чего он раньше не ощущал, станет для него явным.
— Болит, — прошептал Хаджар. — Как же сильно болит…
Хашим лежал на спине. Его взор был обращен к небу.
— За что людям воевать… юный Хаджар? — шептал умирающий Хашим. — За землю? Её так много, что каждый… может построить себе… дом. За еду? Если… работать сообща… никто не останется голодным. Чтобы защититься? Когда мы… едины… то, перед кем нам защищаться.
— Всегда будут те, кто захочет отнять то, что есть, — парировал Хаджар.
— Будут… были… есть, — на уголках губ Хашима пузырилась алая пена. — Но… если мы едины… что они сделают… нам.
Небо рассекла молния. Ударил яростный гром. Как отзвучавший военный барабан, как отнятый от щита, стучавший по нему во славу битвы меч.
И осталась тишина. Тишина поля, по которому ходили лекари обоих лагерей, собирая мертвых и помогая раненым. Как своим, так и чужим…
— Морган… никогда этого… не поймет, — по щеке Хашима скатилась последняя в его жизни слеза. — Но… может… ты поймешь… однажды.
Хаджар промолчал. Он лишь сильнее сжимал, до кровавых пятен, грудь, внутри которой будто что-то разбили.
— Не вижу, — прошептал Хашим. — Помоги мне… помоги мне встать, Хаджар. Дай мне… встретить праотцов, стоя на ногах…
Хаджар посмотрел на лежащего в грязи, в коричневой, мутной воде, старца, пошедшего против Императора Дарнаса и поплатившегося за это всем, что у него было.
— Прошу…
Хаджар, шатаясь, шагнул к нему. Опираясь на меч, стискивая зубы уже не от эфемерной, а вполне явно, физической боли, он помог подняться Хашиму на ноги.
Старик, всем весом лег на плечи Хаджару.
Оттолкнувшись от вязкой земли, Хаджар выпрыгнул из кратера и оказался на вершине одного из камней.
— Луна… — Хашим уже почти ничего не видел. Его тело слабело, а руки словно ссыхались. — Увидеть её… в последний… раз. Такую… спокойную.
— Сейчас, старик, — Хаджар, едва стоя на ногах, поднял над собой меч. — Подожди немного.
Он взмахнул им и из синей искры, последовавшей за острием, выстрелил поток синего ветра. Он дотянулся до далекого небо и, расколов на пару секунд гранитный свод, обнажил сияние полной Луны.
Звезды танцевали вокруг неё и она плыла среди своих придворных спутниц. Серебряное солнце, никогда и никого не опаляющее, лишь дарящее живительную прохладу и покой.
— Красиво, — тихо протянул Хаджар.
Он ожидал услышать что-то от старика, но тот промолчал. Хаджар повернулся, чтобы увидеть, как глаза Хашима были закрыты, а грудь его не двигалась.
Патриарх отправился к праотцам.
Успел ли он увидеть перед своей смертью луну или нет — Хаджар не мог знать. И, почему-то, от осознания этого, в груди заболело лишь сильнее.
Бережно уложив тело на камни, Хаджар достал из пространственного кольца огниво. Но, перед тем, как зажечь импровизированный погребальный костер, он заметил, как что-то лежало в сжатом кулаке патриарха.
Разжав окостеневшие пальцы, Хаджар лишь немного грустно улыбнулся.
— Все в порядке, моя миля, — шептала мать, укрывая маленькую девочку в своих объятьях. — Все закончилось… все в порядке.
— Мама, мама, — шептала дитя. — я видела, как дождь стал красным.
— Наверное на горе пролили краски, — пытался улыбнуться бледный отец семейства, но у него плохо получалось. — Все в поря…
Не успел он договорить, как дверь в их дом отворилась. Внутрь тут же проникли потоки холодного ветра и на порог упали капли ледяного дождя.
Сверкнула молния, очерчивая фигуру высокого мужчины.
Его волосы были собраны в тугой хвост, а могучее тело скрывали синие, разорванные одежды. По его боку стекала алая полоса, а сам он, хромая, вошел внутрь.
Отец семейства, взяв в руки серп, встал на его пути.
— Кто ты такой?! — прорычал он. — Убирайся из моего дома!
И дочь и мать смотрели на отца и мужа не просто с удивлением, а ужасом. Ни у кого в долине, кроме монахов, не был оружия. Никто им не умел пользоваться. И, более того, даже не предполагал, что хоть когда-то ему придется взять в руки что-то, что могло причинить вред другому.
— Никогда не будет мира, Хашим, — прокашлялся кровью мужчина. — Пока есть те, чьи жизни нам дороже этого самого мира.
Мужчина прошел мимо отца, а тот не мог даже пальцем пошевелить.
— Прошу, не трогайте мою д… — тепрь уже и мать не смогла договорить. Невидимая сила сковала её тело и она лишь могла дышать и смотреть на то, как опускается на корточки перед её дочерью страшный мужчина.
— Маленькое дитя, — произнес он. — я думаю, это должно быть у тебя.
Он положил на пол небольшой сверток, а затем, поднявшись, вышел из дома. Дверь захлопнулась и мать с отцом вновь обрели способность двигаться.
— Не трогай! — закричал отец, когда девочка потянулась к свертку.
