Сердце его в Эдирне полностью

— Прошу прощения, но я слишком устал. Давайте перенесём обсуждение планов на завтра.

Если Махмуд-паша и Константин и заподозрили что-то, они промолчали.

— Пойду, передам всё Исхак-паше, — Махмуд поклонился. — Что до вашего решения о запрете покидать палатки до рассвета, дабы избежать возможной паники при нападении… я озвучил ваш приказ, с этим проблем быть не должно.

— Благодарю, — Мехмед кивнул.

Лишь на мгновение он выпустил из поля зрения Раду, и теперь не мог найти его среди янычар. Неужели он ушёл к себе так рано?..

Мехмед задёрнул полог, чувствуя, что ещё немного, и потеряет самообладание, отправившись на поиски принца. Это было бы совершенно унизительно, учитывая, сколько времени он потратил, чтобы изгнать его из своих мыслей. Все эти полгода он избегал Раду, насколько это было возможно — неужели теперь так легко сдастся и войдёт в этот порочный круг?

“Всё, что в сердце моём, раскрывал не таясь пред тобою…

Не рубины, а слёзы и кровь — подношенья мои.

Как теперь свои чувства и боль от тебя я сокрою?

Как солгать, что всё прошлое кануло в море тоски?

Как в агонии смерти приходят минуты покоя,

Так и боль стала мне безразлична — так, словно и нет.

Обещала любовь, что меня от страданий укроет…

Но судьбе безразличен любви принесённый обет.”^[12]

Мехмед закрыл лицо руками, пытаясь прогнать наваждение.

Можно было сколько угодно отрицать свои чувства, но строки, написанные им за эти полгода, были куда красноречивей любых попыток заставить себя поверить, что всё в прошлом.

Он обманывался.

Любовь по-прежнему отравляла его душу, и он ничего не мог с этим сделать.

Он собирался оставить принца в покое, дав ему то единственное, что Раду было нужно — даже если это означало отказаться от своих чувств.

Он собирался отпустить Раду, позволив ему занять законное место, принадлежавшее ему по праву рождения.

“Пришло время мне оставить вас, султан Мехмед,” — до сих пор звучало в его голове, накрывая тёмной пеленой отчаяния и решимости.

Как же вышло, что, осуществляя то единственное, о чём Раду его просил, Мехмед буквально погибал от боли? Неужели это и называли люди… счастьем любить?

Где в этом всём было счастье?

В сердце его была лишь непроглядная тьма.

Позже, ближе к полуночи, Мехмед вышел из палатки несмотря на то, что стояла уже глухая ночь. У костра больше никого не было, кроме караульных. В отсветах тлеющих углей сквозь ветви деревьев пикировали неосторожные летучие мыши, а небо было затянуто густыми облаками, сквозь которые не проглядывало ни звёзд, ни луны.

Мехмед направился в сторону края лагеря, не зная, куда податься. Ему не хотелось оставаться, но и идти было, по сути, некуда. Он был словно в каком-то бреду — будто желал убежать от самого себя, в то же время, понимая, что это невозможно.

Дойдя до последнего караульного, он выскользнул в лес, надеясь, что хотя бы там найдёт временный покой. Бесшумно бредя в высокой траве, остановился, лишь когда перед ним оказался ручей. Странно, но здесь помимо плеска воды не было слышно ни привычных цикад, ни ночных птиц. Ощущение было, словно он был здесь не один — и в то же время вокруг было слишком темно, чтобы понять, не обманывали ли его чувства. С другой стороны, он ведь запретил янычарам покидать палатки ночью — значило ли это, что в темноте он по случайности столкнулся с врагом?..

Мехмед инстинктивно коснулся рукояти меча, понимая, что, если чужак действительно скрывается поблизости, он наверняка находится в более выгодной позиции для нападения. Противостоять такому противнику было бы крайне сложно вслепую.

— Султан Мехмед, — неожиданно окликнул его знакомый голос, — до сих пор я считал, что слишком красив, чтобы меня бить…

Мехмед выдохнул, опуская руку.

Фраза о том, что Раду слишком красив, была первым, что он сказал принцу, повстречав его в саду Эдирне пять лет назад. Тогда это оказалось первой связной мыслью, которая пришла ему на ум — но ночь тогда была ясной, а теперь он Раду вовсе не мог рассмотреть. Всё казалось сплошной чернотой.

— Что ты здесь делаешь? — поинтересовался Мехмед, не до конца понимая, в какую сторону повернуться, чтобы говорить. Было странно слышать лишь голос, но при этом не понимать, где источник звука.

— Вышел пройтись.

— Я запретил покидать палатки ночью, — Мехмед нахмурился, — разве нет?

— Сами-то вы что здесь делаете, султан? — парировал Раду.

Мехмед вздохнул, приваливаясь к дереву, чувствуя себя совершенно беспомощным. Что он мог ответить? Что мысли о принце всё ещё занимали его так сильно, что он был не в состоянии уснуть, а потому отправился в лес, чтобы просто отвлечься — но по иронии там же наткнулся на человека, за которым наблюдал весь вечер, но видеть которого хотел сейчас менее всего?

Что же… технически, Раду он действительно не видел.

— Я просто не могу уснуть.