Две недели Лиза работала как одержимая, она должна была знать все или, как говорила себе, «более чем все» об усадьбе. Были получены необходимые пропуска и пароли, проработаны большие архивные пласты. Украшением этой работы стала горсточка названий и имен: Болотное, Низкое, Антония Орсини, Василий Болотов, Холмы, Заозерка, Владимирские, бояре, крестьяне, дворяне, купцы, переписи, пустоши, погосты, грамоты, селения, далекие темные века Ивана Грозного.
Этот список назывался теперь «мое новое ожерелье». Сидя за компьютером, Лиза разбирала свои полеты во времени и пространстве, стараясь нанизать драгоценности на нить, уже зная, что скрепляющим замком будет она сама, и сердце замирало от желания, скорее, скорее… Ее затягивало в воронку ею самой придуманной судьбы, и никакой здравый смысл здесь не спасал. Уже по складу своего характера Лиза не могла быть просто архивариусом: каталожная карточка, документ, справка, подпись превращались в живые картины ушедшей жизни, и она их проживала в своей душе. Распирающая ее фантазия быстро сооружала и надувала разноцветный монгольфьер, и он уносил через века вспять истории, и она пьянела от красоты, открывшейся перед ней.
Так, однажды в музеях Ватикана в галерее картографии к ней подошел служащий и поинтересовался, хорошо ли себя чувствует синьора; оказалось, что она простояла перед средневековой географической картой более часа. Она там жила!
Состояние у карты, которую она рассматривала сейчас, вновь было воссоздано ее внутренним чувством, и с высоты птичьего полета уже было видно, что там, на краю болота, стоят избы, и это Низкое, а к северу от него в огромной котловине темно-зеленым пятном раскинулась труднопроходимая трясина, и вон там, где камыш и пушица, хоронятся страшные зыбуны. Перед болотом песочной змейкой вьется оживленная дорога… Лиза включила свою «внутреннюю анимацию», и поехали повозки, брички и кареты; в церквах ударили в колокола, и крохотные людишки поспешили к своим делам, кто в хлев, кто на покос, кто бунтовать.
Открыв электронную версию писцовой книги, она читала описи, и некоторые строки воспламеняли ее воображение. Она как бы видела царского писца, кривобокого, сухонького, колесящего по земле в санях или верхом. Как зеницу ока бережет он сундучок с бумагой и чернилами; записывает все, что видит (не считает «женские» души – не велено): погосты, селения с церквами и без, пустоши, крестьянские и бобыльские дворы, вотчины бояр, урочища. Вот он свернул с тракта на юг и поскакал в селенье Холмы: будто гигант, копая болото, набросал кучи земли через дорогу. В глубине всхолмленной чаши заголубело озеро, на низком его берегу встало богатое поселение Заозерка с хозяйственными постройками, хоромами хозяев, людской избой, амбарами, житницами, клетями, сенниками, конюшенным и скотным дворами, а подле – деревянная шатровая церковка в честь Николая-угодника Заозерского. А на увалистых холмах чудо – леса с разнотравными полянами; душ холопских почти с дюжину; хорошее место, прибыльное для налога царского. Все это надо было подробно описать. Пришлось писарю работать долго, допоздна.
А под утро, с рассветом, поскакал он на север в Низкое, хотя и говорили ему, что нехорошее время выбрал для этого путешествия, только лето началось, еще не просохло болото, и много опасных мест; но уже столько лет исходил он по земле, что стал настоящим следопытом, собирателем царского богатства, дошел, не сбился. Да и сельцо не в самом болоте стояло, чуть поодаль. Так себе сельцо, не богатое, земля, правда, вокруг урожаистая, плодоносная; а все покосные луга за ближайшим монастырем закреплены. Туда ему на обратном пути завернуть надобно обязательно. Уже при лучине дописывал он последние строки, декламируя их вслух:
– Сельцо Низкое, три избы, стоит у болота…
– Мы ноня его Васильевским кличем, – встрянул с печи хозяин избы.
– Не! Не сбивай! У меня с прошлой записки обозначено «болото за Низким».
– Так с тех пор почитай лет десяток прошел!
– Менее!
– Може и менее, но за болотом теперь изба стоит, и живет там торговый холоп царский Василий Болотов с бабой своей иноверкой. – Он подвинулся поближе и продолжал рассказ: – Явился после Юрьева дня. У меня остановился. Так баба моя на сносях была, тады девять зим прошло. Ходил в монастырь, да там ему отказали в постое: рабе иноверской не положена келья в святом месте. Ну, подождали они, как топи промерзнут, и пошли место искать. Теперь, как кто туда за клюквой, говорят: ну, мы к Василию, так и стало оно Васильевским. Так и называй. Богатырский мужик: невозможное сообразил и сделал.
– Стоит у болота, называемого Васильевским?
– Вот это порядок! А я во всем порядок дюже люблю.
«Стоит у болота за Низким, называемым в народе Васильевским», – записал писец аккуратненько в строку.
Всякая страсть есть своего рода болезнь, а писец был одержимым исполнителем царевой воли. Но, прежде чем посетить это новое поселение для описи, отправился в монастырь, где, завершив свою работу, побеседовал с отцом настоятелем о новом жильце.
