Я показал ей письмо. Она ответила, что людей этих знает и что они для нее ничего не значат. Но возражать против отъезда в итоге все же не стала. Через пару дней мы уже ехали сюда. Возможно, она чувствовала, что ждет ребенка, и хотела провести в покое этот период. Во всяком случае, она решила, что проведем два-три года в моем дальнем поместье. Как вы думаете, я был прав, увозя ее из города?
– Несомненно. И вы, друг мой, не должны чувствовать себя виноватым. Вы ее спасали от самой себя. Она, в сущности, большой ребенок!
– Да! Она играла, воображая себя великой, посвященной в нечто тайное, и изображала это простодушно. Я пробовал как-то выправить ее. Помните, я с вами советовался?
– Что вы, дорогой мой Петр Николаевич, мучаетесь? Вы поняли, что она была в общем-то нездорова, вы ее спасли от мнения общества, защитили. Почему до сих пор вы чувствуете себя виноватым? Супруга ваша была отменной хозяйкой! Вы помните, какие праздники она устраивала? К тому же через год после рождения дочки она очень захотела в Париж, и вы прекрасно, кажется, там развеялись, – непонятно к чему добавил я. Наверное, чтобы скрыть свое смущение и некоторым образом стыд.
Я чувствовал себя ущемленным и даже обличенным, но старался не дать понять другу, что и я был сторонником этих Машиных увлечений, уже здесь, в его поместье, с его женой.
– Да, помню. Там, кстати, с этим ожерельем произошла пренеприятная история. Ну да ладно! – Он махнул рукой. – Простите, но вы знаете историю наших поместий?
– Нет, как-то не пришлось познакомиться, – солгал я немного. Некоторые факты мне поведала Мария Афанасьевна, но не хотелось перебивать: я видел, как это ему важно.
– Эти холмистые земли и озеро после войны с Наполеоном получил мой прапрадед за воинские заслуги. Там, за холмами, простирается равнина, поросшая лесами, и за топями есть деревенька Болотное.
– Знаю эту деревеньку, туда можно только в засушливое лето попасть.
