А ведь эта синоби, Аэша Ли, все ей объяснила — она просто не поняла намека. С ней проделали то же самое, что собирались проделать с Диком: сначала лишили всякого смысла жизни, а потом ненавязчиво подсунули новый. Но Дик сумел умереть — и их затея провалилась; а она предпочла жить.
Она встала, посмотрелась в зеркало — глаза и губы чуть припухли.
— Я — леди Мак-Бет, — прошептала она, потом скорчила рожу. Хороша леди Мак-Бет — на голове воронье гнездо, во рту — помойка. Она пошла в ванну чистить зубы.
Когда Белль принесла ей одежду, в дверь деликатно стукнули. Она уже научилась узнавать этот стук: Огата.
— Минуту! — крикнула она и быстро натянула нижнее платье. — Да, входи.
Рин остановился почти на пороге, с коротким поклоном пожелал доброго утра (хотя был уже почти полдень) и доложил:
— Ваш жених хочет видеть вас.
— Передайте ему, что я не могу, у меня голова болит.
Рин покачал головой:
— Вы не можете ему отказать.
— Вот черт, — выдохнула Бет. — Хорошо, сейчас выйду.
Она надела верхнее платье — белое, траурное, но полегче, чем вчерашнее (в тех одеждах Бет походила на кочан пекинской капусты), и выплыла в гостиную.
Керет стоял там — тоже в трауре по Лорел, своей наставнице. Бет несколько секунд обдумывала, какой тон ей взять. Если она быстренько смирится — это, наверное, найдут подозрительным. Здесь ценят девушек с характером.
— Я пришел, чтобы выразить вам соболезнования, — сказал Керет, чуть запинаясь.
— Выразил. Это все?
Керет немного стушевался, потом выпрямился.
— Неужели ты такая жестокая? Тебе хоть сколько-нибудь ее жаль?
— Государь, я за вчерашний день нажалелась и наскорбелась под самую завязку.
Керет вздохнул и сел.
— Я бы очень хотел сделать для тебя все, что можно.
— Уже сделал, спасибо, — Бет сжала кулаки за спиной.
— Эльза, оскорбление мне было нанесено при большом стечении народа, и он не взял его назад. Если бы речь шла только обо мне! Я не держал зла, имперец и человек Креста не мог бы сказать ничего другого, но я — Солнце, оскорбление, наносимое мне — это оскорбление всего Вавилона… всего, что еще осталось от него… А осталось так мало, что люди очень ревностно к этому относятся.
— И чем же так страшно тебя оскорбили? Тем, что ты — такой же человек, как и гемы? Я тебе то же самое могу повторить.
— Не смей этого делать при свидетелях, прошу тебя. Никогда. Ты себе не представляешь, сколько кланов завидуют Шнайдерам, как они хотели бы убрать тебя с дороги, и готовы прицепиться к любому поводу.
— А ты будешь стоять, опустив руки, и смотреть?
— Эльза, ты еще многого не понимаешь… Я — гарант Вавилонской клятвы. В каком-то смысле я и есть Вавилон, и не могу допустить, чтобы рухнуло соглашение между людьми, в том числе и соглашение о гемах. Твой отец задумал великую вещь, но из-за этого разразилась война, в которой и я чуть не погиб — а сейчас все держится на тоненькой ниточке… И твой друг эту ниточку уже наполовину оборвал, убив Лорел. Если еще и ты начнешь ее рвать… Я очень привязался к тебе, но перед лицом такой угрозы это уже не имеет значения. Мнение Керета не имеет значения, важен голос Солнца…
— Солнышко, — тихо сказала Бет. — А тебя не тошнит от того, что ты не имеешь значения? Сначала тебя хотели убить за то, что твоя мать — из Адевайль, а ты не имел значения. Потом тебя спасли за то, что твой отец — император, а ты не имел значения. И маленький Керет никого не интересовал тогда и не интересует сейчас…
— Ты… — голос Керета чуть дрогнул. — Ты не христианка, но ты все-таки имперка по воспитанию.
— Это воспитание, — взъярилась вдруг Бет, — я получила не от имперцев, а от вас, вместе с феномодификацией! Или я должна была считать себя мясом?
— Но как к тебе относились имперцы, Эльза? Сколько из них смогло следовать собственной догме?
— Они хоть пытались!
— Но ведь достаточно много было и других? Кто не пытался?
Бет покусала губы. Разницу в отношении к гемам имперцев и вавилонян она смогла сформулировать совсем недавно — собственно, тогда, когда у нее появилась собственная рабыня и она смогла оценить ситуацию не только снизу вверх, но и сверху вниз, освободившись от предвзятости.
