— Он был мой! — Моро грохнул кулаком по подлокотнику. — А мне ничего не оставили, даже тела для похорон!
Ох-хо, плохи дела, подумал Эш.
— Сколько ты успеешь обследовать за один день? — спросил он. — Два, от силы три тоннеля. Если тебе не повезет найти их сразу — свое дело очень быстро сделают каппы. И не только каппы.
— Да. Поэтому нужно действовать как можно быстрее. Я пойду этой же ночью.
Эш сжал губы. Спорить было бесполезно. Ну конечно. Из манора гораздо проще удрать, чем из городского дома. Удрать и вернуться в нужный срок.
— Мне не нравится это, командир. Тайсёгун не шутил, когда говорил о приказе стрелять на поражение.
— Пусть они сначала заберутся в Ничьи пещеры, — хмыкнул Моро.
Впереди показался «хребет» центрального строения манора, возвышающийся над стеной и строениями поменьше. Как большинство строений на Картаго, манор имел обтекаемые формы и, оражаясь в водах большого прилива, походил сейчас на раковину с сомкнутыми створками.
— Я пойду с тобой.
— Ни в коем случае. Кто-то должен будет держать тыл. Прикрывать мое отсутствие. И оказать мне помощь, если что-то случится.
Что ж, так лучше, решил Эш. Так лучше, чем оставлять его взаперти наедине с его безумием. Попытки свернуть себе шею часто идут на пользу ментальному здоровью командира.
В этот день еще один человек проснулся со страшным похмельем — и звали этого человека Ян Шастар.
Вчерашнее помнилось урывками. Арена, рев морлоков и рев толпы, слившиеся в едином кровавом азарте, двое чудовищ с флордами, защищающих маленькое исхлестанное тело, собственная сгоряча сделанная ставка и обалделое лицо букмекера, увидевшего результат боя, невообразимая сумма на карточке — восемь миллионов сэн, почти шесть тысяч дрейков! Толстый пук жертвенных свечей и палочек, которые он трясущимися руками втыкал одну за другой в песок перед алтарем в Храме Всех Ушедших — служитель, чьего лица Ян не запомнил, не успевал их зажигать от священного огня: Шастар скупил все, что еще оставалось после дня поминовения Лорел Шнайдер, окончательно исчерпав все храмовые запасы. Потом — пилотский кабак, где каждый второй кубок поднимался за упокоенную среди звезд, а каждый третий — за ее дочку, которая удивила прощальной песней. Видеопанель воспроизводила то бледное личико певицы, то ее тонкую фигурку, голосок ее звенел под сводами, путаясь в космах дыма — это был кабак для курящих. Все находили, что девочка сама не своя — вон, даже траурную прядь выстригла неаккуратно, так, что ничем ее не смогли замаскировать. Как горюет о матери — а ведь знала ее меньше месяца…
Траур не помешал позвать девок. И в самом деле — раз цукино-сегун умерла, так нам что, уже и не трахаться? Об удаче Шастара здесь никто не знал — а он не спешил рассказывать, ведь пришлось бы объяснять, почему он сделал такую дурацкую ставку. А как тут объяснишь, когда он сам не знал? Он ведь не верил в то, что этот этти-морлок продержится до конца. Черт его знает, почему он решил выбросить пятьдесят дрейков. Может быть, совесть заела из-за того, что он ничем так и не решился рискнуть? Но у совести большой удельный вес, она легко тонет в спирту. Он пожертвовал ничтожной суммой — а прихотливые боги и этого не приняли. Как перстень того мужика, как его… забыл. Все пропил, проспал, протрахал и забыл!
Шастар, еще не продрав глаза, обнаружил, что ему трудно дышать, и, пошарив руками, нашел на себе девицу. Он сдвинул девицу на край кровати, натянул штаны, полез в карман и проверил карточку. Денег там было по-прежнему полно. Тем и хороша была эта гостиница, что утром после пьяной ночи с девкой ты находил на карте ровно столько денег, сколько у тебя было до пьяной ночи.
Такая честность была достойна вознаграждения, и Шастар, перед тем как покинуть гостиницу, не только заплатил все, что положено плюс сверху, но и купил девке золотое ожерелье с «колдовским камушком». Делать после этого стало решительно нечего — если не считать вчерашнего намерения, которое по пьяни забылось. Шастар долго бродил по улицам, повторяя в обратном порядке свой вчерашний маршрут и пытаясь вспомнить, и когда уперся носом в ворота Храма, таки вспомнил: он собирался зайти сюда, заплатить Посреднику и вызвать дух Нейгала.
Как и всякий настоящий пилот, Шастар был мистиком. Как и всякий настоящий мистик, он был скептиком. Посредники — жулье, считал он, и могут наговорить целое болото всякой чуши, выдавая эту болтовню за слова духов. Поэтому Шастар поначалу думал спросить у духа парочку вещей, которые знали только они с Нейгалом, а потом уж переходить к главному, если ответ будет верным.
Посредником оказался мужчина, и Шастара это расположило — он не доверял в таком деле женщинам. Они прошли в одну из маленьких, наглухо закрывающихся кабин, и сели друг напротив друга за столик. Ян попробовал поставить на него локти и обнаружил, что вместо столешницы — плоская чаша с чистым, ровным, слегка утрамбованным песком.
— Кого вы ищете за гранью? — спросил посредник. Веки его были слегка опущены, словно он прятал глаза — и вот это уже Шастару не понравилось.
