– Ренегадо передал плантатору золотую статуэтку, найденную им в храме. Сказал, что приведёт в город, заполненный такими статуэтками, порой отлитыми в человеческий рост.
– И… это было правдой? – с сомнением спросил Максим.
– Нет, – без улыбки ответил старик. – Ренегадо лишь пытался его заманить. Верил, что достаточно показать сердце мглы и плантатор забудет о золоте – так докажет, что не похож на первых конкистадоров.
Старик помолчал какое-то время, будто не уверенный в собственной памяти, и продолжил рассказ. По его словам, ренегадо провёл дель Кампо горными тропами, показал ему сердце мглы, уговорил того провести ночь в горном храме, а потом помог вернуться назад, на плантацию. Сделал своё дело. Что бы там ни увидел и ни почувствовал дель Кампо, его судьба была предрешена. Как и судьба теней.
– Они не приняли выбор ренегадо, – промолвил Максим.
– Они его убили, – кивнул старик. – И сделали всё, чтобы не допустить до сердца мглы чужаков. Однако времена изменились. Стрелы теней были ничто против ружей и воли плантатора.
– Ясно, почему Вердехо писал свои странные картины, – заметил Дима, убедившись, что старик умолк. – Осада крепостной стены, бегущие на неё безголовые туземцы с лицами на груди…
– Плантатор восстановил стены четырёх крепостных поселений. – Старик будто понял русские слова Димы. – Укрепил их. Объявил охоту на теней. Охотился больше тридцати лет, пока не убил всех.
– Не всех, – пожал плечами Максим. – Они вернулись.
– Эти тени другие.
–
Старик не ответил на вопрос, и Максим поторопился задать другой:
– Зачем вообще плантатор построил тут город? Золота здесь нет, серебра нет. Он получил сердце мглы. Мог бы… войти в него. Воспарить в нём, – Максим сбился, не зная, как точно назвать происходившее с теми, кому, по убеждению чавинцев, открывалась мудрость бога-ягуара.
– Ренегадо назвал плантатору условия. – Старик, подняв голову, смотрел в ночную глубь верхних террас. – Потребовал возродить и обновить храмовый комплекс. Служение свободе и равенству открывало путь к сердцу мглы.
– Значит, Город Солнца действительно был городом свободы? – спросил Максим.
– Вторым условием было оставить за собой торную тропу. Точнее, путеводную нить. – Старик не обратил внимания на заданный ему вопрос. – Сердце мглы не пустит вас, если вы будете последним, кто знает о его существовании. Ренегадо считал, что путеводной нитью плантатора станут тени. Они разойдутся по миру, возвещая благо великого познания и рисуя образы бога-ягуара. Ренегадо и сам готовился плыть через океаны в незнакомые ему миры белых людей, проповедовать среди них. Не знал, что погибнет, а следом погибнут остальные тени.
– Дневник основателя, – твёрдо сказал Максим, не решившись назвать Затрапезного по имени.
– Да, он стал одной из путеводных нитей. Это был даже не дневник. Скорее, инструкция с подробным пересказом всего, что плантатор узнал от ренегадо, прежде чем тот погиб. Но дневник был зашифрован, оставлен в далёкой стране. Основатель не хотел, чтобы кто-то в ближайшие годы и даже десятилетия сумел им воспользоваться. Нить получилась слишком тонкой. Могла легко оборваться. Тогда плантатор отметил основной путь к храму каменными валунами – указателями, по которым вы сами пришли.
– Заодно взялся торговать памятниками местных мастеров, – догадался Максим. – Рассылал по миру путеводные нити.
– Вот почему на каждом полотне из приходной книги были надписи, – оживился Дима. Жестом попросил Аню не переводить его слова, и, глядя на Максима, поторопился досказать: – Помнишь? Из второй тетради твоего отца. Сергей Владимирович писал, что на тыльной стороне полотен читались слова. «Город Солнца» по-испански, «Обрети надежду» по-латински, «Столбы, подпирающие небосвод» на кечуа, «Слава трудом рожденна» по-русски. И везде красовался Инти-Виракоча.
– Инти-Виракоча был почти на всех памятниках, – кивнул Покачалов.
– На статуэтках они рисовали карту от Омута крови до Города Солнца, – подхватил Максим, – а некоторые полотна делали двойными. Под каким-нибудь заурядным «Особняком на Пречистенке» или «Восходом над Китай-городом» прятались образы возрождённого Эдема.
– И всё это были путеводные нити! – Дима сел в гамаке и выпрямился. – Понятно, почему Затрапезный всё усложнял. Покупал художественные материалы из России…
– Брал эскизы у российских художников, – вставил Покачалов.
– Точно! И по этим эскизам Берги и Одинцовы, сидя в перуанской сельве, писали «московские» полотна. Затрапезный хотел, чтобы нити оставались как можно более тонкими, неуловимыми. Пусть люди думают, что покупают прижизненные работы мастеров! С одной стороны, дель Кампо и Затрапезный выполнили требование ренегадо – оставили не просто какую-то там ниточку, а сплели целую паутину, но сделали всё, чтобы никто не помешал их уединению. Понимали, что уйдут годы, прежде чем кто-то сложит пазл из разбросанных ими фрагментов.
– И понятно, почему «Эль соль де ля либертад» искало в первую очередь архитекторов и художников. – Аня тоже села в гамаке.
