Сердце мглы полностью

В Доме основателей Максим с Аней, Димой и Никитой за последние дни провели немало часов. Покачалов в нём повсюду видел отсылки к шедеврам европейского мудехара, скрытые цитаты и образы, которые называл «полемикой в камне» – по его словам, они лучше любых книг передавали отношение Затрапезного и дель Кампо к их детищу. Особенно его впечатлил приёмный зал с колоннами и расположенным по центру фонтаном. Колонн было бесчисленное множество, к тому же они располагались близко, в двух-трёх метрах друг от друга, и заросший филодендроном зал превратился в настоящий лес, чьи пределы терялись в сумеречной дали стен.

– Безграничная вселенная с мириадами затерянных в ней миров, – шептал Покачалов.

Двухъярусная аркада на колоннах, их количество, архивольты с клинчатыми камнями – всё это напоминало ему интерьер Большой мечети в Кордове, но главной особенностью приёмного зала Никита назвал уцелевшие на стенах изразцы с письменами. Уже привычной «готической вязью» на изразцах были выписаны цитаты из текстов Аверроэсы, проживавшего в Кордове и заявлявшего ещё в двенадцатом веке, что человеческий разум способен постичь самые глубокие из тайн Вселенной. Знаменитый кади сомневался в бессмертии души, говорил, что наш мир изначально вечен – не было ни акта творения, ни творца. Цитаты представлялись Максиму обычными отсылками к философии и поэзии процветавшего на территории Испании мусульманского аль-Андалуса, но Покачалов видел в них прямой выпад против Кампанеллы, идеалы которого взялись воплотить основатели Города Солнца. Они отказались слепо следовать его убеждениям. Ведь сам Кампанелла писал, что мир был именно «создан, а не существовал от века». В итоге солярии Кампанеллы презирали Аристотеля, а солярии Затрапезного им восхищались и ставили его бюсты в нишах своих спален.

– А вот и прекрасные статуи знаменитых мужей, – рассмеялся Дима, увидев череду бюстов в изголовье богатой опочивальни.

Ковровые панно, разделённые резной каймой, и кессонированный потолок с глубокими ячейками в одном из залов Дома основателей напомнили Покачалову севильский Дом Пилата. Вытянутый прямоугольный бассейн в просторном дворе заставил его вспомнить интерьеры Альгамбры и севильского Алькасара. Никита считывал культурные отсылки, видел явные заимствования и потому с подлинным упоением отмечал их перекличку и причудливое смешение в горной архитектуре соляриев. Максим разделял его чувства, но, равно как и Дима, больше интересовался резными, скульптурными или изразцовыми сценами, отсылавшими к истории Перу. Таких сцен в Доме основателей было много. Они встречались и в других зданиях. Основатели возрождённого Эдема будто взялись переосмыслить колонизацию Нового Света, согласились признать вину испанских конкистадоров. Сложно сказать, насколько их самобичевание было искренним. Возможно, оно стало частью вынужденной сделки с ренегадо – пропуском в сердце мглы, требовавшим от своих последователей душевной чистоты и внутренней свободы.

– Или на них повлияла его близость, – заметила Аня, когда они вчера днём обсуждали очередную «повинную» сцену, на которой изображались ядовитые, лишённые вентиляции шахты Уанкавелике. Индейцы, добывавшие там ртуть, весь день проводили в удушающей жаре, затем поднимались на поверхность, дышали холодным воздухом гор, в итоге умирали от воспаления лёгких.

– Повлияла чья близость? – не понял Дима.

– Сердца мглы. Основатели, они… Пока разбирали завалы храмового комплекса и готовились к строительству первых домов, испытали на себе его воздействие. Ведь нам сказали, что сердце мглы влияет на всю котловину.

– О да. Я уже чувствую, как умнею. С минуты на минуту обрету просветление.

– Поживи тут пару лет, может, и почувствуешь.

– Думаю, Аня права, – заметил Максим.

– И ты туда же? – ужаснулся Дима.

– Сердце мглы влияло на основателей. Ведь они в него верили. Постепенно убедили самих себя, что меняются. В итоге действительно изменились.

Помимо прочего, Покачалову попадались изображения индейцев, которых конкистадоры тысячами загоняли в амазонские экспедиции в поисках Эльдорадо. Заставляли их нести поклажу. Надевали на них ошейники и связывали в единую цепочку. Если кто-то из носильщиков заболевал или умирал, ему отрубали голову, чтобы не тратить время на возню с ошейником. Встречались изображения самих конных конкистадоров, больше похожих на закованных в металлические панцири кентавров. Надпись над ними гласила: «Este oro comemos».

– «Мы едим это золото», – перевела Аня.

– Инки подозревали, что испанцы едят золото, – пояснил Дима. – Не могли иначе объяснить, зачем оно им в таких количествах. Думали, что испанцы золотом кормят даже лошадей. Видели, как те жуют металлические удила, вот и нафантазировали.