В кратких снах Илья Абрамович слышал над ухом тяжесть папиного дыхания. Видел маму в отглаженной сорочке, в серой узкой юбке, в очках с острой оправой и с пучком волос на голове – идеальным пучком, из которого не выбивался ни один волосок. Слышал крики родителей и захлопнувшуюся за папой дверь – в день, когда Илюша видел его в последний раз. Илюша сидел за столом и делал уроки. Перелистывал тетрадь и отсчитывал десять клеточек от полей, чтобы записать номер задачи. Ровно десять клеточек. И, чтобы не сбиться, помечал каждую из них лёгким прикосновением карандаша. Карандашные пометки потом тщательно стирал ластиком. Иначе мама заметит. Иначе будет злиться. А нужно быть аккуратным. Носочек к носочку, платочек к платочку, стрелочка к стрелочке. И почему-то вместо письменного стола перед Илюшей была каменная глыба с ярлыком Затрапезного, а возле стены лежала бесконечно длинная, упитанная туша анаконды. Нигде не было видно её головы, а её хвост обвивался вокруг правой ноги Илюши. Неприятное осклизлое прикосновение, поднимавшееся выше от белых хлопковых носочков до кромки коротких белых шортиков.
Илюша не отвлекался от тетради, боялся посмотреть на змею. А крик мамы наполнял пространство, и от её крика на тетрадь падали листья – исчез потолок, и комнату наполнили стволы деревьев, увешанных испанским мхом и жгутами паразитных растений. Листья продолжали падать. Илюша навис над тетрадью, но листья проскальзывали на страницу, и он писал им в обход, потому что смахнуть их боялся. Знал, что мама будет ругаться. Плакал, понимая, что листья иссохнут, рассыплются, а волнистые строчки останутся, и это будет выглядеть неряшливо. А надо делать так, чтобы чёрточка к чёрточке, завиток к завитку, кружочек к кружочку. И, когда мама Илюши выпала с балкона, Илюша закрыл за ней окно и вернулся к домашнему заданию; тщательно выводил петли двоек, которые ему никак не давались и за которые его ругали больше всего. В руках вместо ручки почему-то был перистый лист бамбука, его края резали пальцы, и вместо чернил по ним стекала кровь – каждая циферка была написана кровью, и мама отругает, потому что чернила должны быть синими, но мама погибла, её больше нет – только нелепый силуэт на бетонной дорожке и будто вывернутые коленными чашечками назад ноги. Илюша застонал от бессилия, а потом грубая мужская ладонь накрепко передавила ему рот, и он почувствовал металлический вкус потной ладони, задыхался, давился, но продолжал отсчитывать очередные десять клеточек от полей… Вырвавшись из сна, взвился в гамаке и понял, что рот ему прикрыл Титус.
Агуаруна был чем-то обеспокоен. В темноте джунглей не удавалось рассмотреть его лица, но Егоров чувствовал насторожённость в каждом движении Титуса. Убедившись, что Илья Абрамович проснулся и больше не стонет, агуаруна скользнул в ночь. Следом появился Перучо. Помог Егорову выбраться из гамака. По словам проводника, Титус уловил движение в лесу, различил звуки шагов. Причём шаги, тихие, доносились с разных сторон.
– Нужно уходить, – шепнул Перучо. – Немедленно. Нет, гамаки оставляем. Не до них.
Подстилка Сакеят пустовала. Агуаруна ушли вдвоём. Егоров и Перучо поторопились за ними. Илья Абрамович шагал слишком громко. Понимал это, ничего не мог поделать. Включать фонарик проводник запретил, а в темноте Егоров задевал ветки, утыкался в деревья. Ещё несколько шагов, и тишину ночи разорвал выстрел. В ответ прогремел второй, а с небольшим запозданием – третий.
Илья Абрамович и Перучо рванули вперёд. Теперь было не до осторожности. Услышав бормотание Титуса, Егоров, несмотря на запрет проводника, включил фонарик. Увидел сражённую Сакеят, её изувеченное дробью лицо. Шагах в десяти от женщины стоял Титус. У его ног лежали двое кандоши. Кажется, Тсиримпо и Танчима.
Илья Абрамович застыл в недоумении. Не понимал, что именно произошло. Как вообще носильщики оказались в лесу одни? Где остальные члены экспедиции? Почему они шли с рюкзаками? Зачем стреляли в Сакеят, или это Титус первый выстрелил, но тогда…
Перучо выхватил фонарик из рук Ильи Абрамовича. Луч света дёрнулся, скользнул по ближайшим деревьям, и, прежде чем проводник его погасил, Егоров заметил в ветвях силуэт человекоподобного существа. Без головы, с непропорционально громоздким лицом на груди. С длинной, не меньше трёх метров, духовой трубкой в руках. Щёлкнул фонарик – и ночь сгустилась непроницаемым мраком. Илья Абрамович не шевелился, словно мог слиться с темнотой, раствориться в ней без остатка.
Рядом послышался глухой хлопок, как от новогодней хлопушки. И Перучо взвыл. Его крик быстро оборвался. Ночь встряхнулась. Егоров бежал. Спотыкался, упирался во что-то липкое и колючее, падал на колени и тут же вскакивал. Путался в невидимых завитках чего-то кожистого. Всхлипывал, представляя, что наткнулся на змеиный клубок. Хотел включить фонарик, но фонарика в руках не было. Продолжал бежать, а потом его толкнули в спину. Илья Абрамович упал ничком. Вкус земли во рту. И тяжесть чужого колена на спине. Невыносимая парализующая тяжесть.
