Он улыбнулся, чуть склонив голову набок, и снова погрузился в свою библию Кребса. Перед тем как уснуть, убаюканный отрывистыми образами, которые вертелись в голове, я подумал, что теперь я еще и выживший в школьной катастрофе, и всё благодаря Мари-Жозе. Мне приснилось, что я плыву на громадном пустом пароходе. Во сне я шел по огромной навощенной палубе и неожиданно столкнулся со стадом быков, пасшихся прямо на борту корабля, под открытым небом, обнесенных ограждением из колючей проволоки. Внезапно завопила сирена – я перегнулся через поручень и вижу, как один из быков угодил в плоское море, неподвижное и блестящее, словно расплавленный свинец. Я поискал глазами спасательный круг, чтобы бросить быку: тот тонул уже не в воде, а в чём-то вроде песка или грязи. И я понял, что у тонущего животного нет глаз, только две красные дыры.
Я плыл на папиных руках к себе в комнату и предпочел бы никогда не просыпаться. Затем подумал, что у меня скоро день рождения, а жизнь, пожалуй, вполне может измениться в лучшую сторону.
Надо сказать, что после драки во дворе я приобрел в коллеже определенный авторитет. Не каждый день приходится кусать чужое ухо, чтобы спасти свою честь. К счастью, с ухом всё оказалось не слишком серьезно: просто пришили обратно надорванную мочку. Обидчику две недели пришлось ходить с повязкой на ухе, и я прозвал хулигана Ван Гогом[34]. Мне показалось, что учителя стали относиться ко мне иначе: не так свысока, пожалуй, даже по горизонтали, и довольно серьезно. Конечно, теперь для всего коллежа мы с Мари-Жозе были женаты: у нас появился огромный дом, две машины и трое детей. Однако, поскольку все поняли, что меня легко взбесить, и дорожили своими ушами, никто не осмеливался слишком дразнить нас за эту дружбу. Однажды, когда я был с Хайсамом в комнате консьержа, он сказал то, что и понравилось, и заинтриговало меня:
– Надо же, она такое провернула…
А затем добавил:
– Мари-Жозе сделала что-то такое, отчего ты ожил.
Но он был неисправим, поэтому, рассеянно взглянув на шахматную доску, пробормотал:
– Это очень странно…
– Что опять странного?
– Помнишь финал партии Рубинштейна[35] и Тарраша[36] в 1922-м, голландскую защиту?
– Конечно помню, – сказал я, чтобы ему подыграть.
– Я никогда не замечал, что, сделав двадцать шестой ход на h8, Рубинштейн выигрывает партию, пойдя ферзем на e7[37]. Глупо, не правда ли?
– Непростительно с его стороны.
Хайсам улыбнулся глазами за толстыми стеклами очков и показался мне огромным в этой каморке, словно какое-то легендарное существо. Я подумал, что, может, он когда-нибудь займет место своего отца и проведет здесь всю жизнь. Мой папа же унаследовал «Канаду» у дедушки. И я мог бы пойти тем же путем. Вдруг я вспомнил про символический рисунок Хайсама, который нашел в рюкзаке в начале года: яблоня с несколькими яблоками вокруг ствола. Тогда он отдал мне рисунок со словами:
– Яблоко от яблони недалеко падает.
– Что ты хочешь сказать? – спросил я.
– Это парабола, позже поймешь.
– Телеантенна? Ты шутишь?
– Яблоко – это ты. Поищи в словаре и поймешь.
В тот же вечер я последовал его совету:
Особенно мне понравилось слово «иносказательный», но я всё равно не понял, что хотел сказать мой уважаемый египтянин своими яблонями и яблоками.
Мысли Хайсама всегда очень глубокие: до таких глубин редко кто добирается, а вдобавок египтянин еще и соответствующие слова подбирал. Вот он сказал: «Мари-Жозе сделала что-то такое, отчего ты ожил», – и именно так я себя чувствовал. Я не стал умнее, как говорит папа и как я сам раньше думал, а действительно ожил, и это гораздо важнее. Иногда, например, когда я возвращался от Мари-Жозе, мне казалось, что я никогда не открывал глаза по-настоящему, а теперь все вещи в мире вдруг оказались в фокусе, словно мне выдали хорошо отрегулированный объектив.
Какое-то время всё так и продолжалось: на некоторых предметах я начал чувствовать себя как рыба в воде, даже участвовал в жизни класса и разнообразил свои ответы на уроках разными умными примерами. Чаще всего на правильные ответы меня наводила Мари-Жозе, когда мы занимались у нее дома, но об этом догадывался только мой дорогой Хайсам. Больше всего меня беспокоило приближение рождественской вечеринки и концерта «Сверла». К счастью, Этьен и Марсель сохраняли состав группы в тайне. Так как они были специалистами по части глупых затей, то намалевали афиши с фигурами трех музыкантов, лица которых заменили вопросительными знаками. Афиши расклеили по всей школе. Однажды мы проходили мимо одной с Мари-Жозе, и она спросила:
– Ты знаешь, о какой музыке идет речь?
– Рок, наверное, или что-то в этом роде…
– Ты будешь смеяться, но для меня… для моих ушей нет пытки ужаснее, чем слушать подобную музыку. Как, например, дурацкий ежовик[38], никогда не любила этот гриб. А тебе такое нравится?
– Грибы или рок-группы?
