– Можно и так сказать…
– И ты сделал это… то есть, там у меня уже всё… как бы… распаковано, да?
В нашем диалоге нет ни грамма чувственности. Она ведёт допрос так, будто планирует отчитать меня за съеденный без спроса йогурт. Воздух между нами наэлектризован, но совсем не тем напряжением, на которое я рассчитывал.
– Если ты хочешь знать, дошли ли мы до конца, то ответ положительный, – ровно отвечаю, сдерживая неуместный смех. Сейчас точно не время улыбаться, когда она в бешенстве от потерянных воспоминаний.
Я, если честно, тоже не в восторге от этой ситуации.
– Как это было? – следующий вопрос бьёт точно в цель, и я чувствую предательскую реакцию своего тела.
Открываю рот, готовясь к признанию, но Зефирка меня опережает.
– Пожалуйста, скажи, что это было отвратительно.
– Это было… отвратительно, – безжизненно повторяю за ней, не в силах придать голосу хоть каплю убедительности.
– Чёрт! – в отчаянии Сена плюхается на диван рядом со мной и зарывается пальцами в волосы. Серебристый отблеск настольной лампы играет в её растрёпанных прядях. – Ты ужасный актёр!
– Извини, мне стоило порепетировать, – отвечаю с лёгкой улыбкой, надеясь, что она больше не злится.
– Значит, ты должен повторить!
– Что повторить? – беспечно уточняю, не поспевая за хаотичным потоком её мыслей.
– Мой первый раз повторить! – вскакивает Сена, огорошивая меня своим заявлением. – Олимпиаду второй раз я выиграть не смогу, а потерять эмоциональную девственность вполне реально!
Эта безумная девушка сведёт меня в могилу. За каких-то пару часов она умудрилась меня возбудить, послать, рассмешить и раз пять шокировать до предынфарктного состояния. Я не в том возрасте, чтобы выносить такие агрессивные эмоциональные качели.
– Сена, мы можем не спешить, пока…
– Пока что? Пока не вспомню тебя? – в её голосе слышится горечь, смешанная с вызовом.
Не отвечаю, лишь трясу головой, пытаясь избавиться от накатившей усталости. Комната словно сужается, оставляя только нас двоих в пузыре недосказанности.
– Ты правда этого хочешь? – задаю последний вопрос джентльмена, перед тем как послать все условности к чертям и сделать её своей.
– А ты?
– Больше всего на свете, – не задумываясь признаюсь я.
– Тогда мне всё равно, что я тебя не помню, потому что моё тело и сердце помнят тебя слишком хорошо.
И вот мы снова дошли до точки невозврата. Делаю шаг к ней навстречу, невесомо поддеваю пальцами её розовый худи и накрываю ладонями горячую кожу. От этого прикосновения по телу пробегает электрический разряд, возвращая все чувства, которые я так старательно пытался подавить.
– Больше никаких разговоров, – приказываю, не узнавая собственный голос. – Я говорю – ты подчиняешься.
– А если нет? – в её глазах вспыхивает огненный интерес, пробуждая во мне первобытные инстинкты.
– Я буду трахать тебя, пока не отключишься.
– Мне подходит, – дерзко заявляет она, облизывая нижнюю губу.
– Девственницы так не говорят.
– Значит, я девственница лёгкого поведения.
– Мне подходит, – вторю ей и пресекаю дальнейшие разговоры столкновением наших губ. Её рот оказывается таким же жарким и сладким, каким я его помнил – вкус забытого ею прошлого, которое я намерен вернуть прямо сейчас.
Сена.
Сегодня ночью я позволила себе утонуть в бездне, имя которой – Курт Максвелл. Его горячие губы исследовали мое тело, словно карту с сокровищами – без устали, с жаждой первооткрывателя. Он сводил меня с ума своей нежностью, особенно в тот момент, когда впервые наполнил собой. Курт шептал: «Моя девочка», обжигая рваным дыханием шею. Мускулистые, по-настоящему мужские руки беспощадно сжимали и ласково гладили, терзали и снова возвращались к трепетным объятиям, оставляя после себя сладкое напоминание о том, что я и есть причина его одержимости.
Властно прижав меня спиной к своей твердой груди, он заставил почувствовать еще тысячу оттенков удовольствия. Впиваясь ногтями в дубовое изголовье кровати, я кричала его имя, как заклинание и проклятие одновременно. Потому что он и был моим проклятием. Отныне ни один мужчина не сможет прикоснуться ко мне так же. Никто не превзойдет Курта в умении читать мои тайные желания и исполнять их словно под аккомпанемент фейерверков и оркестра.
Если бы я могла видеть нас со стороны, то лишилась бы девственности только от одного давления внизу живота. Но я не видела. Я была частью этой живописи – блеклой краской, которую беспощадно смешивают с дерзкими и яркими цветами, заставляя пылать на холсте. Я была главной героиней в этом откровенном, будоражащим до самых костей, сюжете.
Комната запомнила наш тихий шепот, протяжные стоны, резкие крики и требовательные приказы. Она запомнила мою готовность подчиниться во всем и его первобытную потребность обладать.
***
Утро.
