Сам не верю своим словам. Созвать комиссию – значит лишить её всякого шанса на попадание в олимпийскую сборную. Если я это сделаю, она навсегда возненавидит меня.
И мне почему-то не безразлично это.
– Нет никакого преступления, клянусь, – Зефирка смягчает тон, переходя от воинственности к мольбе.
– Тогда почему боишься рассказать? – также понижаю градус напряжения, давая понять, что я не враг.
– Потому что ты точно захочешь вмешаться… – она почти всхлипывает, пряча лицо в ладонях.
– Сена, расскажи, что происходит?
– Обещай, что ничего не будешь предпринимать, когда узнаешь!
– Я не могу тебе такого обещать.
– А если я скажу, что эта информация не заставит тебя идти на сделку с совестью?
– Я ничего обещать не буду!
Сена буравит меня взглядом, ожидая, что я всё же сдамся, но я не поддаюсь. Сжимаю до боли руль, но не уступаю ей.
– Тогда… – она, поникнув, кивает сама себе, но вдруг резко вскидывает голову и отчеканивает: – Разворачивайся!
– Не понял?
– Мне не нужна твоя помощь!
– Сена…
Она выпрыгивает из машины раньше, чем я успеваю закончить фразу.
– Вашу мать! – со всей силы бью по рулю и выскакиваю за ней.
Эта сумасшедшая стремительно перебирает ногами, размахивая руками, словно отгоняя невидимых демонов.
– Что ты вытворяешь? – кричу, осознавая опасность оживлённой трассы.
– Иди в задницу, Максвелл!
– Вернись в машину!
– Я не твоя марионетка, чтобы мне указывать. Иди докопайся до кого-нибудь другого!
– Прекрати истерику!
– Я не истерю, я пытаюсь с тобой общаться нормально, но тебе необходимо влезть во все мои дела!
– Да, мне плевать на твои дела! – теперь уже я разрываю глотку, потому что она довела меня до кипения.
– Отлично! Договорились! Я иду туда, – она указывает вдаль трассы, – а ты, – решительный жест в сторону моей машины, – туда! Пока!
Наши возгласы растворяются в гуле проносящихся автомобилей. Наблюдаю, как стремительно отдаляется её хрупкий силуэт, и тщетно пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Но не могу сдвинуться с места, словно прирос к асфальту.
Сесть в машину и оставить её здесь одну – верх безумия.
Гордости хватает ненадолго. Срываюсь с места и мчусь за взбалмошной фигуристкой. Нагнав, без всяких церемоний хватаю её поперёк туловища и перебрасываю через плечо.
– Максвелл! Я тебя засужу! – вопит Зефирка, извиваясь в моей хватке.
– За что?
– За харассмент!
– Валяй, но одну на трассе я тебя не оставлю.
Всю дорогу до машины она бьётся, словно пойманная птица, но я отключаю в себе джентльмена, безжалостно фиксирую её конечности и сквозь визг и крики кое-как доношу драгоценную ношу до автомобиля.
– Я всё равно не сяду в неё! – визжит она как безумная, извиваясь всем телом. – Пусти! Пусти! Пусти!
– Успокойся!
– Не успокоюсь! Это ты меня довёл!
Больше нет сил с ней сражаться, поэтому отключаю разум и действую исключительно на инстинктах.
– Я довёл – я и успокою! – обхватываю её лицо ладонями и впиваюсь в мягкие губы поцелуем.
Качусь на американских горках без ремня безопасности – меня штормит, словно после хмельного угара. Эмоциональный срыв, изнеможение и дикое возбуждение разом обрушиваются, срывая с цепей остатки самообладания. Терзаю её губы, забывая, зачем вообще начал этот поцелуй, зарываюсь пальцами в шелковистые пряди и жадно вдыхаю воздух, пропитанный исходящим от неё ароматом лесных ягод. Ещё один захват нижней губы, ещё один еле слышный стон Зефирки – и меня унесёт туда, откуда уже не вернуться. Позволяю себе на мгновение коснуться языком её уст, будто пытаюсь навсегда запечатлеть вкус редчайшего лакомства, задержать это ощущение как можно дольше, и медленно отстраняюсь.
Шокированный взгляд Зефирки испепеляет меня заживо. Я готов к пощёчине, поэтому замираю, ожидая заслуженной реакции. Голубые глаза в панике мечутся, ища ответы в моих зрачках. Сена отступает назад, касается опухших губ кончиками пальцев и растерянно произносит:
– Л-ладно… я… я… – она пятится к машине, упираясь в неё спиной. – Поехали?
Думаю, она хотела сказать, что мой способ успокоить ее истерику сработал. Вот только кто теперь усмирит мое пульсирующее желание, стеснённое джинсами?
Я киваю, провожаю Сену взглядом, пока она не скрывается в салоне, и как только дверь со стороны пассажира захлопывается, отворачиваюсь, закрывая лицо ладонями.
Что я только что натворил? Решил проблему или распахнул врата преисподней?
Сена.
Всю дорогу до квартиры Курта меня колотит, как осиновый лист на ветру. Во-первых, меня никогда так не целовали: внезапно, страстно, по-взрослому. Во-вторых, меня никогда не целовал настоящий мужчина – единственный парень, с которым у меня было нечто похожее на отношения, остался в Москве, и его подростковые лобзания даже близко не стояли рядом с властной, всепоглощающей энергетикой Курта.
