Я перестаю сопротивляться и покорно позволяю увести себя в обезьянник, где, к счастью, пока никого нет. Докатились, мама: одна дочь залетела в восемнадцать, другая в этом же возрасте угодила за решётку. Не семья, а готовый сценарий для реалити-шоу о трудных подростках.
По ощущениям, провожу в камере минут сорок. За это время ко мне успевают подселить милого бомжа, напевающего серенады на французском, и колоритную цыганку с ярким платком и внимательным взглядом.
– Что? На живца взяли? Не распознала оборотня? – спрашивает она с усмешкой на ломаном английском.
– Izvinite, no ya vas ne ponimayu, – отвечаю я по-русски, надеясь пресечь разговор на корню.
– Russkaya chto li?
Черт! Могла бы догадаться, что и она иммигрантка. Пока мучительно размышляю, как отвязаться от назойливой соседки, та уже с энтузиазмом пересаживается ближе ко мне.
– Davno ne vstrechala russkih prostitutok, ty kak zdes', dochen'ka? Nedavno priekhala?
– Ya ne prostitutka… – обиженно мямлю я. – Eto moy scenicheskiy obraz, ya figu… – резко замолкаю и обречённо добавляю: – tancovshchica.
Звучит это примерно так же убедительно, как знаменитое оправдание «я не шлюха, я актриса, просто не поступила».
– A ya smotryu i dumayu: odeta kak babochka, a dusha chistaya, nevinnaya, – продолжает цыганка, не замечая моего нежелания общаться. – Daj ruku pogadayu.
– Net, spasibo, ya v takie veshchi ne veryu.
– Nikto ne verit, da tol'ko u vseh sbyvaetsya.
– Spasibo, ne nado.
– Ladno. No bud' ostorozhna: bol'shaya otvetstvennost' tebya zhdyot. Ne kazhdyj spravitsya.
Она фразу как бы невзначай, и я прекрасно понимаю, что это дешёвая манипуляция, но любопытство берёт верх:
– Kakaya otvetstvennost'?
Цыганка мягко касается ладонью моей груди, и я чувствую тепло её руки сквозь тонкую ткань купальника.
– Tyazhyoloye chto-to vot zdes'. To li kamen', to li grust' velikaya… – Она пристально смотрит мне в глаза и тихо добавляет с загадочной улыбкой: – Lyubov' budet bol'shaya. Da tol'ko poteryayesh' i yeyo, i vse svoi pobedy.
– Kak mozhno pobedy poteryat'? – спрашиваю раздражённо. Её слова звучат слишком расплывчато и нелепо.
– Ne znayu, dochen'ka. Chto vizhu – to i tolkuyu… Vspyshka budet i pustota. Zanovo nachinat' vse pridotsya…
– Bred! – фыркаю я и скрещиваю руки на груди.
– No on ryadom budet. Ty glavnoye ne ottalkivay ego…
– Мисс Золотова, на выход! – рявкает уже знакомый мне полицейский по имени Кевин и начинает открывать дверь камеры.
Я послушно встаю и направляюсь к выходу. Переступая порог камеры, вдруг ощущаю странное давление в груди – будто что-то важное оставляю здесь навсегда.
– Spasibo! – неожиданно для себя оборачиваюсь к цыганке и улыбаюсь ей благодарно. – Kak vas zovut?
– Yada, dochen'ka.
Посылаю ей лёгкий кивок на прощание и следую за полицейским к выходу.
***
– Забирайте! – Хэмсворт широким жестом указывает на меня.
Максвелл в бешенстве: глаза мечут молнии, кулаки сжаты до белых костяшек и вздувшихся вен. Стоит мне только приблизиться к нему, как он грубо хватает меня за локоть и стремительно ведёт к выходу. Мы проходим мимо нескольких столов и кабинетов; сквозь полуоткрытые жалюзи замечаю Марту и Дона – они сидят с понурыми лицами и нехотя отвечают на вопросы следователя. Тот сердито трясёт перед ними какой-то папкой и явно давит авторитетом.
– Это мои друзья… – тихо всхлипываю я, бросая обеспокоенный взгляд в сторону стеклянного кабинета. – Я не верю, что они виновны…
– Мисс Золотова, вас это не должно волновать! – громко пресекает моё нытьё офицер Хэмсворт, шагающий следом за нами.
– Вы их посадите?
– До свидания, мисс Золотова! – резко фыркает он вместо ответа и нажимает кнопку вызова лифта – очевидный намёк на то, что нам пора сваливать отсюда как можно скорее.
– Сена, тебе мало проблем? – раздражённо шипит Курт, до боли сжимая моё запястье.
Понимаю, я сейчас явно не в том положении, чтобы качать права, но, глядя на ребят, которые приняли меня в свою команду, помогли освоиться в чужом городе и стали для меня семьёй, чувствую себя последней дрянью. Я просто уйду и продолжу жить дальше, а они будут отдуваться за преступление, которого не совершали. В груди тяжело и гадко, будто я только что предала самых близких.
– Их ведь отпустят? – спрашиваю тихо, – Они обычные студенты, как и я. Мы даже не организаторы фестиваля!
– Полиция разберётся! – резко отрезает Курт и грубо затаскивает меня в лифт.
Как только мы выбираемся из душного участка на улицу, Максвелл окончательно теряет терпение и выплёскивает наружу всё, что накопилось за время моего задержания:
– Это что сейчас, мать твою, было?! Ты хоть один день можешь прожить без неприятностей?!
– Я не виновата! – огрызаюсь я, чувствуя, как гнев начинает закипать внутри.
– Но почему-то именно ты оказалась в полиции! Уличные танцы? Ты вообще в своём уме? Тебе мало адреналина на льду?
– Ты не понимаешь…
