Понятия не имею, чего жду и какую реакцию хочу увидеть. Довести Адама до точки невозврата? Увидеть, что скрывается за его персональным горизонтом событий? Очевидно, что мне не перейти это минное поле, даже если я точно знаю все опасные координаты.
Он все-таки поднимает голову, нарочно поворачивается так, чтобы я увидела алый отпечаток на щеке. Втягиваю губы в рот, до вкуса соли на языке прикусываю изнутри зубами, чтобы не сказать, как ему идет цвет моей злости.
И Адам взрывается.
Я едва успеваю отметить, как сморщивается его переносица, как брови толкают друг друга над ставшими похожими на черные трещины глазами.
— Может, блядь, я хуевый муж! — Его злость лупит меня, словно боксерскую грушу, и что бы я ни делала — каждый удар попадает точно в цель. — Но я заслуживаю хотя бы уважения!
Он припечатывает стену где-то у меня над головой, но я все-таки сдерживаюсь и даже не закрываю глаза.
Просто не могу.
Потому что пока он орет, я словно умалишенная мечтаю только о том, как эти темно-вишневые губы снова будут у меня между ног. И нет ни единого повода игнорировать эту потребность.
— С кем ты была, Полина?!
— Еще, — как ненормальная прошу я, и юлой, на месте, подставляю ему спину, вскрикивая от боли в плече, потому что моя рука до сих пор надежно зафиксирована его пальцами. — Молния на спине.
— Да на хер!
Треск ткани ласкает слух, обрывки немощно хватаются за кожу, но я веду плечами и наряд от «Диор» превращается в бесполезную рвань.
Я чувствую горячий лоб Адама сзади на шее, слышу скрип челюсти, и еще один удар: плашмя, ладонью, звонко и хлестко.
— С кем ты была?! — Его ногти у меня на спине: дрожащие пальцы царапают кожу болезненно приятно, и я отвечаю тем же: завожу руку ему за голову, притягиваю к себе и сгребаю в охапку черные пряди. Адам шипит, вдавливает меня животом в дверную коробку. — Блядь, Полина, скажи!..
— Ни с кем, — бесхитростно отвечаю я. — Спасалась от тебя.
Он шумно втягивает воздух через нос.
— Спаслась?
Не сразу, но мне удается повернуться к нему лицом, и то, что я вижу, бросает ядовито-сладкую дрожь по всему телу.
Он прекрасен в свой чистой, как настоящий абсент, злости. Впервые — весь, как на ладони. Без масок, без саркофага, в котором — я знаю — каждый день — ядерный взрыв. Он прекраснее всех мужчин, которых я знаю, и которых когда-нибудь узнаю. Извращенная потребность завершить образ заставляет оставить на нем метку своей собственности: с нажимом вдавливаю ногти ему в грудь, жестко веду до самого живота, до длинного шрама около пупка, пока Адам вскипает с новой силой.
— Я больше не хочу спасаться. Я же вся для тебя, — громким шепотом в его распахнутые губы. — Я здесь. Твоя. Никуда от тебя. Как на цепи.
— Моя Пандора? — Он цедит вопрос так медленно, будто испытывает нечеловеческую боль.
— Твоя! — Хочется плакать навзрыд, потому что я искренна, как на исповеди. — Не закрывайся больше. Не от меня.
Теперь я знаю, что чувствует человек, когда с него сдирают кожу.
Больно. Так сильно болит, что ноги подкашиваются, и перед глазами все плывет. На секунду пугаюсь, что это снова лишь опухоль, и сейчас меня скрутит в знак бесконечности, но нет. На этот раз — нет.
Полина болит в моей груди.
Она внутри меня, просочилась в легкие тонкой струйкой отравы, и теперь мне не вздохнуть без нее.
— Не прячься от меня, Адам, — почти умоляет она, и я слышу непролитые слезы в дрожащем голосе.
Она так чертовски права во всем насчет меня, что я бы с радостью рассмеялся в лицо собственной тупости. Может быть, не только я смотрел на нее? Может быть, она тоже видела меня? Может быть, для нашего доверия еще есть шанс, и дело вовсе не в досках под матрасом? Может быть, мы просто совсем не с того начали и сейчас буксуем на месте, прибитые к столбам предрассудков?
Я огромная ревнивая скотина, потому что собирался придушить Полину, если хотя бы услышу намек на чужой запах. Нарочно приперся в ее комнату, оправдываясь предлогами быть возле сына, и развлекался тем, что мысленно, словно безвольному жуку, отрывал ее безликому любовнику руки и ноги.
Мы путаемся пальцами в бретелях ее лифчика. Я даже не могу поймать его цвет, потому что срать. Это просто лоскутки кружев, которые рвутся так же запросто, как и платье, оставляя на коже неровные алые полосы в тех местах, где натягивается ткань.
Полина делает шаг в сторону кровати и так грациозно пятится спиной, что я просто дурею от вида ее обнаженного тела. Остались только туфли, и я знаю, что она лучше пошлет меня на хрен, чем снимет их.
В ней все пропорционально: грудь, задница, цвет кожи.
И на всем этом я хочу оставить себя.
Образы чистой порнографии кувыркаются в голове, но… нам же нельзя?
Полина обходит кровать, падет на спину, и укладывает так, что ее волосы свешиваются с края, а взгляд снизу-вверх наполнен дурным коктейлем из секса и абсолютного, неразбавленного доверия. Она тяжело дышит: грудь поднимается и попускается, ногти скребут по покрывалу, и в напряженном горле рождается громкий шепот:
— Иди ко мне.
