Я только глотнул. Слегка прибалдел от ни с чем не сравнимого удовольствия – хавать еду, которую сварганила СВОЯ. Но стоило ей вкинуть это сраное обвинение, мне, сука, словно главную артерию вспороло. И хлынула, на хрен, присаженная тяжелыми металлами бормотуха. Все раны вздулись. И стало не до гастрономического кайфа.
По уму развивать тему не следовало.
Но меня же, мать вашу, так муляло. Накачивало весь чертов год.
Вот на пике загашенным басом и прорвало:
– Проблема во мне. Из-за меня все развалилось. Ебанутый характер. Для семьи не создан. Одному – самое то.
Пять предложений черствым, блядь, составом, а показалось, будто всю кровь с себя сцедил. Так и застыл. Потому как мышцы превратились в камень.
Милку шибануло не меньше моего. Видно было, что ничего такого не ждала. И сейчас… Сука, у нее увлажнились глаза. Меня и без того крутило. А тут еще эти непонятные слезы. С той самой мягкой улыбкой. Едва-едва. Но меня разодрало крюками.
– Одному, говоришь? Поздно ты понял, Чернов. Мы с Севой столько пространства уже не дадим.
Это заявление не просто тело поразило. Из строя выпала душа.
С трудом стянул всю свою невъебенную суровость и всадил в СВОЮ взгляд. Без слов отклонил выдвинутый меморандум. Не за этим вернулся. Не развалина. Обойдусь. А по факту… Молчал, потому веры себе не знал. Сердце не функционировало адекватно. На каждый ее вздох замирало. Сука, ложилось, как под пулемет. Насмерть.
– После обеда Севе полагается два часа поспать… – шепнула СВОЯ, едва доели.
Я не тупил. Принял к сведению на этапе вежливого намека.
Поднялся. На автомате пригладил одежду – все забывал, что не по форме.
Поблагодарил:
– Спасибо за еду.
С каким-то мутным напряжением дождался ответа:
– На здоровье.
Еще раз кивнул. Взял со столешницы оставленные ранее сигареты и двинул на выход.
– Руслан? – окликнула на полпути.
Звуки ее голоса, раскачанные ноты, придыхание – как итог: вальнуло в затылок жаром. Ниже, по плечам и спине, посыпало наэлектризованными крапинками. Вспомнил вдруг, что батина мамка называла мурашки по-региональному сиротами. Хрен знает, чем это объяснялось. Мне на ум пришло из-за догоняющего, как ебаный рок, холода одиночества.
Не оборачивался. Просто остановился и повернул голову вбок. Достаточно, чтобы дать знать, что слышу.
– Что готовить на ужин? – тон еще сильнее сбился.
Я не мог не реагировать. Пробирало.
– Мне вообще через плечо, – толкнул глухо. – Готовь, что планировала.
Пауза.
Ни я, ни Милка не шевелились. Не было понимания, что тема закрыта.
– Но ты же скучал?.. По каким-то определенным вещам? Чего недоставало?
И вот он снова. Сука. Тот миг, когда чье-то слово находит брешь и пробивает глубже.
Я не сглотнул. Нечем. Только горло сдавил. Двинул челюстями. И хрустнул собранными в кулаки пальцами.
Вдохнул. Выдохнул.
Выдал:
– Любая домашняя еда – топ.
– Ясно, – пробормотала СВОЯ. – Если хочешь отдохнуть, крайняя спальня свободна… – проинформировала, будто я, блядь, сам не знал каждый чертов метр этого гребаного дома. И с уточнением добила: – Сева туда не заходит. Замок тугой, он открыть не может… Вдруг что, не помешает.
– Нет нужды. Я в норме, – отрезал и через силу сорвался с места, к которому, сука, будто прилип.
Не спецом, но перекрыл дыхалку. Только на спуске с веранды во двор раздал и втянул воздух. Там же пошла в расход первая сигарета.
Первая, потому что дальше, когда без всякой необходимости, сугубо по выучке, как в приграничке, пустился в обход периметра, налегал конкретно.
Разница тут и там, естественно, ощущалась. Тут, если узнавали, приходилось здороваться, притормаживать, слушать, в двух словах отвечать. Все, кроме ближайшего соседа, у которого шкет-каскадер недавно «восьмерку» на столб намотал, а теперь метит в МВД, твердили одно. Про жену. Мол, умная, ладная, хозяйственная, верная, боевая и далее по списку. Сухо соглашался. Как иначе? По существу – все верно.
Подустав от людей, метнулся к киоску, купил еще пачку сигарет и вышел к морю.
Пляж пустовал. И виной тому была не погода. Солнце шпарило – все, как надо. Просто место скрытое. Батя, как ни крути, нюх имел. Соображал, где корни пускать. Не прогадал ни с одной стройкой. И дача исключением не стала. Участок – в стороне от общего движа. Днем – напостой тишина. Соседи – все возрастные – сползались либо на зорьке, либо вечером.
Сдернул майку, скинул вьетнамки – все швырнул под дерево. Пробил ладонями по карманам шорт. Мобила, сиги, зажигалка – вытряхнул сверху.
Побрел к воде.
Плавал не меньше часа, прежде чем на берегу нарисовались СВОЯ, «Добрыня» и бродячий пес.
– Севушка, не надо собачке досаждать. Мы ей дали покушать. Немножко погладили. Больше не надо трогать. Пусть отдыхает.
Малой словам матери, конечно, внимал, но и сам, как говорится, не плошал. Пока та раскидывала подстилку и ковырялась в сумке, и за ухом псине начесывал, и «сиской» своей делился.
Я прищурился. Дергано скользнул по губам языком. Свистнул. Сердито сплюнул попавшую в рот соль.
– Э! – высадил на связках и свистнул злее.