Гордость держала меня за горло. Не позволяла принимать подачки и отступать от своего слова.
Но я зачем-то повернулся к ней.
Встретились глазами и будто скинулись на дурь. Разобрало в моменте. Люто.
– Если не помешаю, – пробросил сипом, вместе с переработанным в разбавленный никотином воздух.
– Ну нет, конечно, – спешно заверила СВОЯ. – Сева по тебе очень соскучился, – притопила, чтобы больно высоко не взлетал. А заодно и бетонную плиту в виде чувства вины на шею скинула: – Парню нужен отец. Я все не могу закрыть, как бы ни старалась.
Все зажгло. И внутри, и снаружи.
Так накрыло, что первично перекосило. Вторично – замутило. В глаза давануло кровью – чуть, мать вашу, не вылезли.
Чесалось рубануть по существу, что я, сука, не в запое кис. Не по курортам катался. Не баб топтал. Я служил. Такая работа.
Но в один миг шарахнуло.
Сдохнуть за кого-то – проще простого. Гораздо сложнее ради этого «кого-то» съехать со своего характера.
Я выдохнул. Затянулся.
Решил не разгоняться.
И…
Рванул.
– Если так считаешь, давай тогда тянуть не до конца отпуска, а до «Добрыниных» восемнадцати. День в день.
– Тянуть с чем? С разводом? – уточнила Милка, прочищая горло. – Ради сына?
– Так точно, – зарядил. И четко выдал по мишеням: – Чтобы у пацана было нормальное детство. Мать. Отец. Дом. Все, как положено. По классике.
– Мм-м…
СВОЯ имела полное право ткнуть меня рылом в мое же дерьмо. Развести на условия. Проехаться по не закрытым вопросам.
Но она молчала.
Смотрела так, будто я задел за живое. И на том все.
А я, блядь, не хотел ничего разбирать. Хотел, чтобы, как раньше, согласилась без оглядки. Просто по факту. Остальное – потом.
– Не против?
– Нет, – выдохнула, дрогнув голосом. – Не против.
– Значит, решили?
– Решили.
Разжимал хват медленно. Характер плюс наложенный поверх опыт не позволяли враз расслабиться, даже если всем духом ломился к финишу. По миллиметру себя отпускал. Вера в то, что должен стоять на своем насмерть, сдувалась крайне постепенно. Но, блядь… Сдувалась же. А я даже не бесился.
Оформленный через «Добрыню» пакт на пролонгацию брака показывал, что как минимум одного демона я в себе, сука, минусовал. Год назад – хуй бы так выкрутился. Ждал бы полной капитуляции Милки. А если бы она прогнулась частично – не оценил бы. Требовал бы больше. С повинной. С гарантиями. С клятвами, блядь. Потому что на тот момент был расшатан в ноль. В каждом бы ее слове подвохи выискивал. Сука, да что слова… Мне бы взгляды мерещились дерзкими, а паузы – атакующими. Срались бы весь год. Стопудово.
Только сейчас допер.
Сейчас, когда узнал, какая она… Мягкая. Невзирая ни на что, собранная, выносливая, заботливая, преданная, домашняя, теплая. Без всякой шелухи. Без лишнего трепа. Без тягостных ожиданий. Давала все, ни хуя не требуя взамен.
Заслужил ли я? Имел ли право?
Об этом думал полночи. В той самой крайней спальне. Таращился в потолок. Как дурной вертелся. Бегал курить. В режиме, что сердце врубило, расхуяривая грудак ударами, о сне речи не шло.
Какой спать, блядь, когда СВОЯ за стеной? Родная. До боли. В кровь впитана. Пару метров по коридору… и держите меня семеро.
Сука, да это угашенное сердце ни в одном бою так не валило.
Меня крыло, как ебанутого.
В горячих без особого мандража шел на зачистку, с ровным пульсом под обстрелами ползал, сотни раз методично атаковал и безжалостно давил врага, под канонаду миномета, случалось, спал, как под дождик. А сейчас? Все, что проживал, ощущалось не просто дичью, а тотальной всеобъемлющей ломкой.
Когда проходил мимо той комнаты, в которой когда-то зачали «Добрыню», пару раз слышал его до смешного грубоватое бормотание и нежный шепот Милки.
– Ма-а-ама, дай…
– Нет, сына, нельзя. Там нет молочка. Попей водички, родной. Все? Успокоился? Иди обниму.
Сева, конечно, отдушина. И для нее. И для меня. С ним легче палиться чувствами.
Вечером, пока Милка колдовала на кухне, возился с ним в песочнице. Грузили самосвал за самосвалом, будто был какой-то конкретный план. Впрочем, у «Добрыни» он наверняка был. Он не ныл, не куксился, как другие дети. Только пыхтел от усердия, аж сопли текли. Пахарь, мать его.
Потом ужин, который вытянули на оголенных нервах.
А после Милка предложила еще немного с сыном посидеть. Домывала на кухне. А меня Севка в спальню потянул. Кассету с мультиками ткнул в руки и пальцем показал на белого медведя.
– Умка!
Включил. Он и залип. От экрана взгляд не отрывал. Только моргал, и то изредка. А я смотрел на него. Наверстывал.
Пока не появилась Милка. С ней я сходу поймал перегруз. Так что, сдав пост, без лишних реверансов ушел, куда она отправляла еще днем.
Вот и лежал. Прокручивал. Вперед и назад. Волновало и будущее, и прошлое. Но будущее все же агрессивнее.
Пару раз отключался. Чисто от усталости. Рывками силы черпал.
Один хер, встретил рассвет с гудящим, будто трансформатор, сердцем. Голова уже от него трещала. Накалило за ночь капитально.
Брать какие-то допинги вот ни хуя не следовало. Но я зачем-то и кофе заколотил, и очередную сигарету в рот сунул.