Милка спохватилась и поймала «Добрыню», не дав ему доесть тот огрызок, который остался в обслюнявленной руке.
– Господи… Сева… Ты меня сегодня загонял… Аж голова кругом… – приговаривала, скармливая псу остатки палки. – Сколько я тебе говорила: кушать после животных нельзя. Вот не дуйся теперь, сыночек. Ты сам себя сосиски лишил. Ладошки сюда давай… – велела после того, как смочила платок водой из бутылки. Мелкий подался, начала вытирать. И не только руки. За хмурую мордаху «Добрыни» тоже взялась. Отполировала, пощекотала, погладила… – Чудо ты мое! – выдохнула со смехом, когда малой захохотал. – Я так тебя люблю!
Я, блядь, на каких-то гниющих осадках варился. Но шел к берегу. Не сидеть же в море, когда СВОИ рядом. Едва Милка зарядила про любовь, хоть и адресовано было не мне, стало трудно дышать. Грудная, мать ее, клетка, как ржавый бак, на хрен, вогнулась вовнутрь. В этом положении меня и защемило. Как бы ебанутый мотор не долбился, выровнять не получалось. Только хуже было.
– Лю! – врубил Сева.
И, вытянув губы, клюнул в щеку.
– Ты мое золото… – умилилась Милка. – Дай я тебя тоже поцелую… – исполняя намерение, оформила четкий чмокающий звук. И снова засмеялась. Малой – за ней. С раскатами. – Мой ты хороший! Самый лучший! Люблю, люблю, люблю, – по полной гогочущую моську зацеловала.
Я притормозил у кромки. Резко отряхнулся от воды. Заодно и мозги на место встали, и грудь, сука, раскрылась.
Лишь после этого двинул к СВОИМ.
Они как раз прикрутили нежности и уселись на плед. Шкура валялась рядом. Разинув пасть и отвесив язык, тяжко хрипела из-за жары, но всем своим видом демонстрировала искреннее собачье счастье. Ясен черт, она же в составе их группы успела пристреляться.
Это я проебался. Утратил свое право. Стал чужим.
– Вы в воду не заходите? – бахнул, дыша, блядь, чуть ровнее, чем изнывающая псина.
Милка взмахнула ресницами, мазнула по мне взглядом, порозовела, будто что-то противозаконное обнаружила, и уткнулась в разложенную на коленях книгу.
– Нам сейчас не стоит, – шепнула, приподнимая губы в той самой легкой улыбке.
Что подразумевала? Я не допер. Решил уточнить.
– Почему не стоит?
Она закусила нижнюю губу. Играя на моих нервах, как на долбаной волынке, мягко ее пожевала. Только после этого вскинула взгляд и заскользила по моему «холодильнику». Да, я был уверен, что протечки нет. Никаких, ебаный в рот, трансляций. От комбинации «ни хуя». Собственно, Милка особо не копала. Быстро скатилась ниже. А вот там уже, расширив глаза, застопорилась.
«Сука. Обручалка на цепи», – догнал, что спалился.
И еще более жесткий мороз врубил.
Так что, когда СВОЯ вернулась к лицу, ни хрена не выдал.
И она это абсолютно спокойно приняла.
– Солнце жгучее. Я боюсь, чтобы Сева не обгорел, – пояснила тем же ровным тоном, только паузы чуть больше брала. – Безопаснее будет потусить с игрушками в теньке.
Я выдохнул и опустился на корты.
Наблюдая за тем, как «Добрыня» лопает ягоды, так завтыкал, что в какой-то момент ослабил контроль.
– Сева, не спеши, родной, – тормозила его Милка. – Не забывай, что мы дышим носиком. Делай паузы, прошу.
– Угу.
– Ну-ка подыши, моя радость.
Малой тут же выполнил просьбу – прищурился, собрал губы в трубочку и запыхтел, как еж.
СВОЯ кивнула и дала добро дальше есть.
– Ты можешь плавать, – шепнула мне. Шепнула, выражая очевидный дискомфорт. – Мы подождем.
Но я, блядь, не врубился, что слишком близко присел.
Ни когда схлестнулись взглядами на минимальных. Ни когда крепко, до треска внутри, ее запахом затянулся. Ни когда по мышцам пошли судороги.
Очухался, приняв мокрой кожей ее теплый выдох.
Организм к тому времени уже гасил все клетки, которые, сука, казались ему чересчур нервными. На инстинкте. Но это ни хуя не спасало. Напротив. Было ощущение, что по моему телу, как по заминированному полю, побежали партизаны. Оно и жахнуло взрывами. По всей, мать вашу, площади.
– Накупался, – продавил, поднимаясь.
Отошел к дереву, у которого оставил вещи. Встал спиной и закурил. Не хотел больше ни СВОЮ сканировать, ни себя откапывать. Хватит уже эксгумаций.
Харэ, блядь.
Харэ, не харэ, а предпросмотр хранилища, которое никак не мог отправить на утилизацию, включил. Впрыски яда в кровь, ебучая дрожь, обратная тяга в груди – все повторялось. На протяжении треклятого года.
И только сейчас… Под черепушку уперся вопрос. Не просто уперся. Ввинтился как каленый шомпол.
Что, если бы действовал как-то иначе?
Не загонял в угол. Не заламывал. Не выжигал. Не рвал все, на хрен, с мясом.
Ответа, ясен пень, не находил. Но, сука, как же меня выворачивало.
– Сколько тебе отпуска дали? – спросила Милка, когда я, выкуривая ее, уже третью тягу вгонял.
– Обещали сорок пять дней, – прогундосил, пуская ноздрями дым. – Завтра поеду отмечаться. Гляну, что там точно по приказу.
Без задержек потянул новую дозу.
– Не против провести их здесь? С нами.
Мне вгасило по мозгам. И вовсе, блядь, не табачной копотью. Гарью. Своей. Привычной. Той, которая подымалась, когда нутро горело от чувств.
Это шаг? Она предлагает остаться?