Вдавил руки Милке в талию, и она поймала перемену. Оборвав размеренное «пение», с шумным вздохом перестроилась. Вскинув голову, заключил, что смотрит с той же мягкостью. И все же… в насыщенной синеве зрачков вспыхнули те самые токи, что полосуют небо перед грозой.
Я был мокрым, как после ночи в бреду. Когда вгрызался в СВОЮ взглядом, все линии жгли по оголенному – палило изнутри в аварийном режиме, не сомневался. Но боевые настройки, которые, как известно, уже не сбросить до заводских, схватив разряд, врубили мышечную память.
Надрывные выдохи стали последними сигналами, которыми махнулись, прежде чем я, стремительно рванув вперед, взял пятерней контроль над шеей Милки и, прижавшись губами к ее губам, вскрыл пышущий жаром и несметным блаженством рот.
Действовал, как при штурме, когда зная, что второго захода не представится, без раздумий прешь на верную смерть.
Жадно, сука. Грубо. С ебаным хрипом… Ворвался, блядь, и заякорился.
Не молился – это херово получалось. Но душу слил. Сразу. Без остатка.
СВОЯ же. СВОЯ.
И все то тяжелое, габаритное, вымученное, просоленное тоской – взорвалось, с охуительной силой вывернув мне нутряк.
В ушах зазвенело. Позвоночник прострелило электричеством. А ползущие по всему телу нервы развело, как разводные. Следом поэтапно накрыло кожу: ледяной коркой, жаром, трескучим на накаленной плоти потом.
А я только вжал Милку крепче.
На инстинктах двигался к эпицентру. Не оттолкнуть. Я бы и мертвый, сука, тот же маршрут проложил.
Вот она – точка. Ее рот. Головокружительная высота. Весь мир к ней стянуло. И похуй на все.
Горячая. Ядреная. Сладкая. Моя.
Я не целовал. Я зачищал, глотая с нее невъебенное желание жить.
Мудрая, мудрая Библиотека. Библиотека же. Никуда от этого не деться, в какой бы она, блядь, отдел не метила. Взрывной волной по мне прошлась. Но и сама, вмиг разбросав свою осознанность, тряслась, захлебывалась, всхлипывала. Тут уж точно никогда не конкурировали. Я вел. Я. Благословляя своей силой ее священную мягкость. Пусть хоть в хлам порвет.
Плечи, грудь – все так вздымалось, что казалось, будто я, как аномальная тварь, порами дышал. Но и ноздрями, тем не менее, валил – аж воздух от перегрева фонил.
По-быстрому накидавшись вкусом СВОЕЙ, ушел в разнос. В угаре качало только так, но я целовал без пауз. Хватит, сука, той, которая длилась год. Дышать ей не давал. Губы вспухли от натиска. Я же захватывал. Я терзал. Меняя угол, крыл как угорелый. Засасывал. Доводил до исступления. Языком – в нее, с нее, по пылающей мякоти. Безумными поцелуями по подбородку, шее, ключице, груди – спускался. Лапы не отставали – перебирали душистые волосы, стискивали затылок, тянули назад для лучшего доступа, сжимали хрупкие плечи, сминали полную грудь.
Воздух со свистом в легкие вошел. С хрипом на отдаче вышел.
Большие пальцы заскребли по соскам – Милка вздрогнула, шарахнула током и разлетелась тихими стонами.
– Руслан… Родной мой… Руслан…
Это место… Сука, это наебанное место, ясен хер, подстегивало. Помнил, как брал ее здесь. Никогда не забывал. Даже доски под ногами – триггер. Когда на седых пойдут сбои, буду кататься на гребаную дачу – принимать эту пахоту, как виагру.
Но сейчас понимал: если стоя в тело СВОЕЙ войду, рухну, на хуй.
Скользнув рукой за спину, оторвал от ограждения, прижал к себе и мухой утащил в дом.
– Русик… Русик… Я так истосковалась… – шептала Милка в ухо, пока шагал в сторону той самой дальней комнаты. – Я так… Слов не хватает, родной…
Положил на кровать и завис.
Халат, ночнушка или сарафан – в душе не еб, что на ней было. Заряжаясь лунным светом круче, чем палящим солнцем, жадно пялился на манкие изгибы, на бурно движущуюся в такт взбудораженному дыханию грудь СВОЕЙ, на обнажившиеся бедра, на провалившийся между ног уголок подола и деликатно обозначившийся холмик.
– Я люблю тебя, – повторил зачем-то.
Тупо в разгоне. Без мозгов. На инстинктах. Допирая мимоходом, что любовь – не чистого интеллекта единица. Не тропосфера души. И животной натуры часть.
– И я тебя, Руслан… Люблю…
Дождавшись ответа, прочистил глотку и занялся ремнем. Никаких очевидных приказов не выписывал, но Милка, рванув по пуговицам, освободилась от своей одежды. Бедра, пах, грудь – все оголила. Я залил взглядом и отвернулся. Потому что вальнуло гормонами так, что тело на обратной тяге чисто, блядь, по блату, вошло в клин. Сердце же гасило настолько, сука, сильно, что кровь не успевала поступать. Перегрелось, как движок без смазки. Вот и расхуярило.
– Рус?.. – позвала Милка на выдохе, не задавая наводящих вопросов.
Но я смахнул со лба пот и, все еще глядя прямо перед собой, ответил:
– Иду.
Скинул штаны и вернулся к кровати. На тело СВОЕЙ больше не смотрел. А вот она на мое – да. Так что, один хер, ударило дробью, стоило только поймать вспышки в синих глазах. Поспешил накрыть, словно рвануть могла. Одной ладонью у головы упор поймал, второй – осторожно приподнял, перебирая, прядь ее волос. Милка заластилась и потянула ближе – к лицу.
– Наждачка, – напомнил хрипом.
– То, что мне нужно, – заверила жена, потираясь о шершавые пальцы щекой.