И я отпустил. Без нажима, но позволил себе прикасаться к голой коже СВОЕЙ. Дыхание вмиг стало сиплым и рваным, почти звериным.
Вот он дембель после года в аду. Не приказ. Не чертова дорога домой. Женщина подо мной. Любимая женщина.
Хуй стоял как дурной. Тяжелый, сука. Гудящий. Как последняя мразь налитый. Будто от него зависела жизнь. Хотя в чем-то был прав. Зенит же. Боезапас всегда решает.
В порыве шального голода провел инспекцию всего тела СВОЕЙ. Добрался рукой между ног – там уже было влажно и скользко. Тактильные ощущения не забылись – снилось же всякое. Но определенно притупились. И вот я тронул, впитал и, мать вашу, чуть не взвыл. Порвало ведь заглушки. Слетели с цепей все внутренние твари: от боевого зверья до пацанского сантимента.
В чумке расчищая проход, загнал в нее пальцы. Под сладкие стоны Милки протрахнул. Раскрытая плоть еще больше секрета выдала, наполнив воздух распаленной пряностью. Пряностью, от которой мне срывало башню.
– Руслан… Руслан… – частила СВОЯ задушенно.
– Сейчас все будет, – пообещал я.
Заменил пальцы членом. Пропахал головкой снизу вверх и обратно. Милка, задрожав выразительнее, схватилась руками за мои гремящие, как сдвинувшаяся гора, плечи.
– Только не спеши… – взмолилась почти беззвучно.
Но я уже влупил. На треть – смело. Дальше по миллиметру, чувствуя, как обтягивает, не расширяясь, спазмирующее раскаленной магмой лоно.
Слишком туго. С перебором охуительно. Запредельно СВОЯ.
Родина. Пристань. Дом.
Самое дорогое.
– Ты чересчур зажимаешь, – хрипнул, проседая в ее блестящих глазах. – Пустишь меня? Я осторожно. Обещаю.
Она не сказала ни слова. Только кивнула и плавно, словно разогретый пластилин, расслабилась. Этого хватило, чтобы я с растущим благоговением продавил до отсечки.
Будучи полностью в ней, замер.
Потому что только в тот миг почувствовал, что, мать вашу, все еще живой. Сука, живой.
Не в ресурсе. Не в обороне. Не на автомате.
Полновесно. В священной сцепке со СВОЕЙ.
– Люблю, – рубанул, когда расперло от силы.
И она, сквозь слезы, отразила:
– Люблю…
Вся вибрировала – от чувственного шока, от дикого жара и той боли, что неизменно вспыхивает на заре контакта, когда не просто трахаешь, а срастаешься.
Сдерживая все, что самого бомбило, самыми, сука, нежными поцелуями ее лицо покрыл. Пока не открылась шире, не потянула ближе, не приникла крепче.
И все равно уточнил:
– Полетели?
– Да… Да, Руслан. Да.
Лоно схлопнулось, закололо искрами… Но я двинулся. И пошло. Толчок за толчком. Глубоко. Ритмично. Методично. Как в учебке по штурму – с полной выдачей силы, но по уму.
Милка была такой же мокрой, как и я сам – шея, грудь, бедра, пах. Сжимала. Метила. Целовала. Стонала.
– Р-рус… – выдохи ломались.
Я держал. Вел, до усрачки боясь разлепиться. И она тянула ближе – рука согнулась, не смог сопротивляться. Всем весом ее накрыл. Распластал. И заработали еще слаженнее. С влажными шлепками друг другу навстречу. Раскачивали скрипучую кровать, будто от силы этой тряски вращалась планета. Каждый выпад – бой за единство. На грани самоуничтожения. На пределе равности. До помутнения рассудка. До тех самых судорог. До провалов памяти.
Жарко. Липко. Пронзительно.
– Р-рус… Ру-сик…
Внутри гремело. Хребет трещал. Яйца ныли. Хуй сводило, как при рвущем жилы спазме.
– Ща… Щас…
Вогнал в последний раз – резко, с силой, до упора. Милка вскрикнула и выгнулась. А я, едва пошла разрядка, зарычал ей в шею. Когда начал сливать яростно хлещущее из члена семя, поймав лихорадочную пульсацию, понял, что она тоже кончает. Разброс усилило – внутри СВОЕЙ стало густо и до краев много. Вжимаясь лбом ей в плечо, я, скрипя зубами, сдерживал крик. Потому что рвало так, что аж кислород из тканей выжгло.
– Люблю тебя, – докинул, когда все закончилось, скатываясь с Милки на кровать и утягивая за собой.
Извлеченный из нее член оставался твердым, но не горел. Горела грудь. А еще лицо и шея. Приходя в себя, надсадно дышал. Каждой гребаной клеткой гудел. Пальцы на спине Милки тряслись.
– Мой Руслан Чернов… Как я счастлива, что ты вернулся, – выдала туда, где билось сердце.
Я ничего не сказал.
Только сжал крепче и, выдохнув остатки напряжения, приподнял ее, чтобы заслуженно медленно, с томительным наслаждением зацеловать.
СВОЯ же. СВОЯ.
Он целовал так долго, что губы онемели. И после еще какое-то время продолжал, пока плоть полностью не потеряла чувствительность. С восстановлением же от напора и жара Чернова в тканях возникло жжение. Еще миг спустя пришло осознание, что искрами пронизано все тело.
Все пылало.
Частично из-за следов, что оставили шершавые ладони. Частично из-за удовольствия, которое растеклось, впитавшись в каждую клетку. Частично из-за тех ощущений, что нагнал дрогнувший под валом обрушившегося на нас двоих счастья психоэмоциональный фон.
Лежа лицом к лицу, смотрели друг другу в глаза. Точно знать, чем руководствовался Руслан, я, безусловно, не могла, но казалось, что утолив чувственный голод, мы с той же слаженностью взялись за тоску.