Каждое движение его таза было до безумия желанным. Я ловила эти удары телом, нутром, сердцем, душой. Все пылало. Растянутое лоно пульсировало. Но я не хотела, чтобы он останавливался. Ни за что на свете.
– Я люблю тебя… – выстонала.
И закричала от мощных волны, которая пошла снизу вверх, пробивая адовым жаром сквозь влагалище, живот, грудь, горло… И в голову, чтобы все пошатнулось, зазвенело, развалилось.
Чернов вжал в себя. Плотно. В упор расстрелял. Так, что даже мои внутренние колебания расползлись. На стороны, будто взрывная волна.
– Моя… Моя, блядь… Моя… – выдавал мне в губы.
И с бешеной силой трахал, фактически не выходя, просто вглубь.
Я плакала от наслаждения. Фонила. Исходила паром.
– Всегда… Всегда твоя…
После этого Рус, на самом пике, когда член еще дергался во мне, когда из него еще выбрасывало семя, когда вокруг еще сгущалась тьма, остановился и, выпуская себя полностью, выдал мне в шею длинный натужный стон.
Все его тело содрогнулось. И я не могла это игнорировать – затряслась так, словно холодно стало. А на деле от жара аж выкручивало кости.
– Жива? – спросил Рус многим позже.
– Не уверена, – шепнула я, не желая от него отлипать.
– Одежду не потеряла?
– Нет, – ответила и сама этому факту поразилась.
Пауза. И рассмеялись.
– До гари, Милка.
– До гари, Чернов.
Это больше, чем страсть. Глубже, чем любовь. Сильнее, чем привязанность.
Это то, что не умирает от боли, обид и тревог. То, что выдерживает расстояние. То, что живет без слов.
Это ритм сердца, который чувствуешь, даже если не слышно. Это второй позвоночник, который держит, когда заканчиваются ресурсы. Это присяга, которой не страшны никакие прицелы.
Крайний выезд выгреб по нервам двойным тарифом.
Теракт. Ликвидация гребаных экстремистов. Освобождение заложников.
Столько лет прошло. Я, мать вашу, во главе группы. Давно не зеленый. А, один хуй, все чернушные мероприятия против гражданских пропускал через нутро. Пусть мозги оставались холодными, за ребрами сидел адский страх – увидеть среди толпы ее глаза. Или глаза наших детей. Мир – такая еботень. Никто не застрахован.
База. Разгрузка. Душ. Медпункт. Все этапы контроля позади.
А тело еще гудело напряжением. Позвоночник горел. В висках рвало.
– Товарищ майор, – обратился дежурный. Говорил ровно, но для меня, на измене, голос поплыл. – Наверх вызывают.
– Принято, – отозвался. И уточнил: – Все мои разъехались?
– Силаев в раздевалке.
– А новая смена?..
– Уже на выезде. Снова что-то экстренное.
– Еб же ж их… – буркнул под нос. – Ладно, ступай. Я поднимусь. Только Силаева проверю.
Сержант отбил честь и ушел.
Я двинул в заявленном направлении. Рассекал звенящее пространство, когда из нагрудного полилась минорная растяжка мобильника.
Выдернул. Глянул. «СВОЯ».
В груди качнуло. До глотки дошло. Шмальнуло жаром по ожесточенной роже. А она уж, на коротком вольном, позволила губешне дрогнуть в улыбке. Втянув нижнюю в рот, с внушаемой грозностью раздул ноздри.
Принял вызов и, приставив аппарат к уху, сипло врубил:
– На связи.
– Цел? – выдохнула Милка.
Сжало до хруста. Но тут же, как по команде, отпустило. Все. Вырубило даже те зажимы, что держались с выезда.
– Цел, – отбил, не переставая шагать.
– Господи… Слава тебе… – с облегчением. И следом сбивчиво: – По телевизору пустили репортаж… Да-да, не волнуйтесь, с папой все хорошо. Идите играть, – это уже мимо динамика детям. И меня снова заломило. Гарью повело. – Я как тебя увидела… Думала, сердце остановится… – продолжила после четкого хлопка двери.
Внутри уже вовсю коптило. Но я не тушил. Принимал как должное.
– Меня увидела? В снаряге?
– Господи, Чернов… – снисходительно, но с любовью. Тем же нутром чую. – Я тебя и в масксети узнаю, еще не в курсе?
– Опасный вы человек, товарищ старший лейтенант, – жахнул и улыбнулся.
Милка рассмеялась.
Пиздец меня продрало. Не нахрапом. Ни хуя. Упало от глотки до пупа перьями. Защекотало с зудом.
Тут-то и напрягся. Напустил важности. Небрежно оглянулся.
Чисто.
Брови в куче держались, когда СВОЯ осторожно спросила:
– Все вернулись?..
– Да. Есть раненные, но не критично.
– Ну все тогда… Не буду мешать… – вздохнула. Помолчала. И нежно всадила: – Мы тебя ждем, слышишь?
Сглотнул.
И хрипнул:
– Слышу.
Милка уточнила:
– Скоро будешь?
– Скоро.
– Люблю тебя, – довела до сведения с улыбкой, которую я, блядь, зная ее, мог «видеть».
– До гари, – врубил шифром в ответ.
Он счастливо хихикнула.
И распрощалась:
– Давай.
– Давай, – выжал тем самым глухо-притушенным тоном, который она знала и понимала, какие бы при этом не цедил слова.
Еще один смешок… И тишина.
Спрятал телефон. Прочистил горло. И завернул в раздевалку.
Силаев сидел на лавке. В штанах, но без верха. На боку пластырь с кровавым ореолом.
Увидел меня – встал.
– Сиди, че подскочил? – выдал я с послаблением. Но боец остался на ногах. – Как оно? Дорогу домой вывезешь? Или подкинуть?
– Вывезу. Это тупо царапина. Артерию не задело, суповой набор на месте… В общем, хуйня.
– Ага. Только бронник вскрыло так, что в утиль ушел. Хуйня полная.
Силаев выкривил губы в ухмылке. Порядок, значит.
А что в башке?