И когда одна его ладонь – уверенная и требовательная – снова скользнула между моих ног, я не сопротивлялась. Молча разомкнула бедра и впустила.
И в этот самый миг… Пропитанную жарким, учащенным и неровным дыханием тишину разорвал детский плач.
Застыли оба. В одночасье.
У меня было ощущение, что меня выдернули из розетки и окатили ледяной водой.
Я не могла пошевелиться даже ради того, чтобы броситься к Севе. Губы, руки, плоть, запах… Весь Чернов еще был на мне.
В каждом биении сердца, которым я до сих пор не владела.
Воспротивиться попыталась, лишь когда Руслан разворачивал к себе. Но он был настойчив. Закончил маневр, и мы оказались лицом к лицу.
Столкнулись взглядами, лбами, дыханием.
Он прожег. Ужалил. Впился.
Искал ответы. Изнутри.
И… Полагаю, нашел.
После этого, задержав пальцы на моих щеках, выдохнул сквозь трескучее напряжение и отпустил.
Я подскочила, метнулась к кроватке и взяла Севу на руки.
– Тихо, тихо, мой хороший…
Слыша, как Руслан покинул спальню, успокаивая, прижала сына к груди.
Перевела дыхание, но… без облегчения.
Меня еще держало. Электричеством. Внутренним следом от него.
Что это было? Зачем он?..
Успокаивая Севу, пыталась успокоиться сама.
Но…
Сердце работало с чудовищной нагрузкой. Виски разрывало. А в животе и вовсе нечто немыслимое творилось – спазмы напоминали начало схваток.
Мое тело было поражено и физически, и психически.
Внутри кипело, а снаружи знобило.
Хотелось сбежать и спрятаться. От Чернова. От себя. От того, что только что произошло. И от того, как много это для меня значит.
А для него? Почему он?.. Неужели я ему интересна? Или это все же случайность?
Как теперь быть? Как разговаривать? Как смотреть в глаза?!
Это невозможно. Невыполнимо. Я не справлюсь.
А если Руслан снова что-то такое сделает? Я не смогу его оттолкнуть.
Он ведь прижимал меня так, будто никто другой в мире не нужен. Словно я та самая. Единственная. Его. Не просто мать его сына… Женщина. Женщина, которую очень хочется. С рубцами, всеми несовершенствами, подтекающим молоком.
Рус ведь не спал, как мне изначально показалось. Я точно это чувствовала – в движениях, поцелуях, дыхании, в том, как он содрогнулся, когда я простонала его имя.
Он все понимал. Осознавал.
И я раскрывалась, впускала, принимала… Как в последний раз. Как в самый первый.
Господи, мое сердце бахало с такой силой, словно меня вывели на плац перед целым отрядом и дали команду стрелять.
Я все еще горела. Не могла прекратить.
Не знаю, чего стыдилась больше.
Своих желаний? Его голода? Того, что меня так жадно хотели? Или того, что все в совокупности мне нравилось?
Хотя нравилось – слишком слабое слово.
Я почувствовала себя настоящей женой.
Как теперь возвращаться в рутину?
Если бы не Сева, все бы случилось?
Шатаясь, как после бури, переодела сына и, оставив его на минутку, привела в порядок себя. Не прижимать же сухого малыша к мокрой груди.
Чернов в то утро задержался в душе чуть дольше обычного. Этого времени мне вполне хватило, чтобы покормить Севу, заплестись и перекочевать с коляской на кухню.
Но не хватило, увы, чтобы успокоиться.
Я бы, конечно, предпочла не выходить. Но существовал ряд обязанностей, и стыд никак от них не освобождал.
Пока сын с завороженными глазами и озорной улыбкой бил ногами по натянутой на козырьке погремушке с разноцветными звенящими шариками, включила чайник и поставила на плиту три маленьких кастрюльки. В одной варилась пшеничная каша, во второй – яйца, а в третьей – сардельки. При подаче обычно добавляла ко всему этому квашенную капусту – Руслану нравилось такое сочетание.
Услышала, как хлопнула дверь ванной… И с новой силой накрыло. Дикая потерянность, сумасшедшее смущение, удушающий страх, предательская надежда – все возросло.
Пульс бомбил виски, из-за него не могла слышать шаги Руслана. Но точно знала, когда он вошел на кухню. Стены за спиной сдвинулись. И тело – от затылка до ягодиц – вальнуло жаром, который вмиг перешел в дрожь отчаянного волнения. Слишком мощные удары сердца стали давать эхо по всему организму. Эхо с вибрацией – совсем как в момент близости.
Не оборачиваясь, мешала кашу. В голове похожее месиво было, только подгоревшее. Не хватало ко всему сжечь еще и завтрак. Я уже и масло кинула, а пахло совсем не едой. Тем дурманом, от которого немели губы и скручивало живот.
Нужно было что-то сказать. Сделать вид, что все как и прежде. Без изменений.
Но я не могла. Не могла даже обернуться. Казалось, выдам себя одним взглядом. Или дыханием, которое было неуместно частым и слишком поверхностным.
– Что с подгузниками? – спросил Чернов совершенно обыденным тоном.
– Закончились, – с трудом выдавила я.
– Труба дело. До вечера продержитесь?
– Продержимся.
Пока я суетилась, муж подошел к сыну.
– А ты что, боец? Все обоссал и доволен? – кинул в своей манере. – Писюн в увольнении творит, что вздумается? Как автомат без предохранителя, да? Палит по полной.
Сева захохотал, будто понял, о чем речь. Я от этих звуков улыбнулась и невольно обернулась.