Аделаида, которая каждое воскресенье посещала церковь вместе с детьми, вдруг поняла, что никогда и не обращала внимания на этот образ.
– Ну, знаешь, триптих, большой такой, из трех картин? В центре Мадонна держит на коленях младенца Иисуса, а сама книгу читает, – торопливо, скороговоркой подсказала Ирен. – А книга эта – не что иное, как Книга премудрости Божией! Работа, кстати, замечательная, фламандская школа пятнадцатого века, много чудесных деталей. Кто автор – загадка, известно только, что его называли Мастером вышитой листвы, но некоторые сомневаются, что он вообще жил на свете: говорят, не одной рукой написано, несколько художников поработали.
До Аделаиды доходили слухи, что Ирен в этом своем Риме, помимо обладания несметными богатствами, и сама заделалась художницей, хотя было не очень понятно, что это в конечном счете должно означать. Аделаиде было сложно связать слово «художник», олицетворяющее убожество, нищету и лишения, с очевидным материальным достатком гостьи, что вызывало некоторые подозрения. Аличе, напротив, с первой минуты была очарована этой притягательной женщиной, столь непохожей на тех, кого она привыкла встречать. И потому не сводила с новоявленной тети глаз, будто хотела запечатлеть в сознании ее облик, черты лица, движения.
Тетя Ирен словно излучала нездешний свет, способный озарить все вокруг. Смеясь (что случалось часто), она всякий раз запрокидывала голову. Даже запах ее был особенным, а голос – звонким и чистым, как струна. Во время разговора она то и дело всплескивала руками, отчего бесчисленные браслеты на запястьях задорно позвякивали. С одного из них свисали крохотные эмалированные зверюшки: разноцветные рыбки, бабочки, попугайчики.
Удобно устроившись на диване, гостья добрых полчаса болтала без умолку. Ей удалось переговорить даже Аделаиду! Аличе тонула в этом потоке слов, смысл которых от нее по большей части ускользал.
Гаэтано, пристроившись рядом, тоже заинтересованно помалкивал. Однако, когда мать вышла сварить кофе, он следом за ней отправился на кухню, оставив сестру наедине с Ирен. С минуту они молчали, потом тетя, улыбнувшись Аличе, словно их связывала общая тайна, ни с того ни с сего спросила:
– А скажи-ка, милая, чем тебе нравится заниматься?
Аличе не привыкла, что с ней говорят, как со взрослой, и ненадолго задумалась.
– Придумывать истории.
Будь рядом мама, она, конечно, не осмелилась бы на подобную откровенность, но инстинктивно почувствовала, что этой незнакомой синьоре доверять может.
Тетя Ирен подарила ей ободряющую улыбку:
– Придумывать истории – это замечательно. Знаешь, я и сама так делаю.
– Правда? – не поверила Аличе.
– Конечно. И не только я.
– Но ты ведь взрослая…
– И что с того? Кто в детстве научился придумывать истории, до конца жизни не перестанет. И знаешь почему?
– Нет…
– Потому что именно эта сила помогает нам жить.
Аличе смутилась: о чем это она?
– Сама подумай, – продолжила тетя. – Что ты чувствуешь, когда придумываешь истории? Ты счастлива?
– Да…
– Вот видишь! Зачем же бросать то, что делает нас счастливыми? По крайней мере, пока не…
Она осеклась и на миг помрачнела, словно хотела добавить что-то еще, но в итоге не стала и только спросила:
– А лет тебе сколько?
Аличе вскинула руку, растопырив пятерню, а на другой показала большой палец, как учил отец.
– Шесть!
– Читать-писать умеешь?
– Я даже еще в школу не хожу! – возмутилась Аличе: ей только в октябре предстояло пойти в первый класс. Похоже, подумала она, эта синьора не слишком-то хорошо разбирается в детях.
– Ну да, прости, – смутилась тетя Ирен. – Но как же тогда ты запоминаешь истории, которые придумываешь?
Аличе задумалась: как, спрашивается, это объяснить? Потом ткнула пухлым пальчиком в висок и гордо заявила:
– Они у меня все здесь.
– Вот молодчина!
– А ты свои как запоминаешь?
Тетя Ирен снова заговорщически улыбнулась.
– Я их рисую! – воскликнула она. И тут же исправилась: – Ну, раньше рисовала.
Тем вечером за ужином вся семья только об Ирен и говорила. Отец Аличе, обычно кроткий и молчаливый, узнав о нежданном визите, вышел из своей привычной задумчивости и буркнул, что зря его не предупредили: он прекрасно помнил Ирен, было бы уместно хоть парой слов перекинуться.
– Ты же работал! Неужто бросил бы все и примчался? – вскипела Аделаида.
– Да уж нашел бы отговорку. Ладно, теперь-то что… – промямлил Микеле, уступая. Всерьез ругаться с женой он никогда не осмеливался: в доме командовала она.
Микеле служил счетоводом в строительной компании и понимал, что начальство вряд ли разрешило бы ему уйти с работы в неурочный час без веской причины. Однако пропускать встречу, которая могла решительно повлиять на благосостояние семьи, было жаль. Он ссутулился и продолжил есть.
– Я доела, можно пойти поиграть? – спросила Аличе, сползая со стула.
– Что это у тебя? – вскинулся Гаэтано, удивительно зоркий для своих пяти лет.
Аличе непроизвольно спрятала руку за спину, но брат, опередив ее, успел выхватить блестящий предмет, зажатый в кулачке.
