- Зря ты так, - сказал, сдерживаясь, Горбунов.
- Не верю я больше ни во что. Вон у них техника-то какая, валит все, ничем не задержишь!
- Нет, ошибаешься. Россия не падет. Она еще постоит за себя.
- А кому стоять-то? - усмехнулся Цыганюк. - Немцы перемололи нашу кадровую армию, а теперь добивают запасников. Что же ты будешь тут делать?
- Делать можно многое, - не сдавался Горбунов.
- А сам-то ты что делаешь?
- Пока ничего, а делать что-то надо.
- Вот именно "что-то надо", - многозначительно усмехнулся Цыганюк.
- Слышал, появились партизаны, несколько эшелонов пустили под откос, взорвали мосты, нарушили связь... Может, и нам податься к ним?
- Да ты в своем уме?.. Уж если что-то действительно делать, так это себе работенку подбирать, к новому порядку прилаживаться... Ну, что ты на меня смотришь, как на прокаженного? - возмутился Цыганюк. - Было время, мы дрались, и, кажется, неплохо. Да вот не устояли. Но разве мы повинны в этом? Теперь тужить да плакать поздно. Того и гляди угонят на чужбину, а там с голоду подохнешь. А я не хочу и не собираюсь подыхать!..
- Что же ты конкретно предлагаешь? - резко спросил Горбунов.
Цыганюк задумался и не ответил.
- Ну?
- Не знаю. Конкретно - не знаю, - вяло и неопределенно произнес Цыганюк.
...Теперь Горбунову предстояло довести до конца тот разговор. Он постоял, собираясь с духом, возле вербы с набухшими почками, сломал ветку, понюхал, потом бросил ее и решительно направился к знакомому крыльцу.
Цыганюк встретил его настороженно.
- Ну, так что же ты все-таки решил? - спросил Горбунов. - Я тебя все еще считаю своим фронтовым товарищем, и мне не все равно, какой ты пойдешь дорогой.
- Напрасно обо мне печешься, - сухо сказал Цыганюк, достал кисет и закурил. - Я же не дитя и не очень-то нуждаюсь в отеческой опеке.
- Имей в виду, что в деревню вот-вот нагрянут немцы.
- Ну и что же из того?
- Угонят в лагерь. А может, что и похуже...
- А я перед ними ничем не провинился. Я при доме. Из деревни не выхожу, не шляюсь, как некоторые... За что же меня немцам преследовать?
- А ты не слышал, что во многих деревнях начались аресты всех воинов Красной Армии без разбору? - сказал Горбунов.
- Я не считаю себя больше воином Красной Армии, и все, - отрезал Цыганюк.
Горбунову захотелось крикнуть: "Подлец, продажная шкура!.." Но он снова сдержал себя и сухо спросил:
- Так, может, к Якову подашься?
- Поживем - увидим... А у Якова и вправду покойнее будет, чем там, куда ты меня затянуть мечтаешь, - сказал Цыганюк и со злостью спросил: Или ты думаешь, я тебя не раскусил, философ-агитатор?
- А меня и раскусывать нечего, - безразлично проговорил Горбунов и повернулся к выходу.
Васильев был расстроен не только недоброй вестью о Цыганюке. Его волновала и судьба семьи Зерновых, в которой он нашел приют в тяжелые дни, которую приходилось теперь оставить.
Марфа чувствовала, что Кузьма Иванович ненавидит фашистов, и это вызывало у нее какое-то душевное уважение к нему. Когда же наступило время ухода его из дома, сердце ее защемило от боли. Она загрустила. И все же это было для нее всего лишь небольшое огорчение, за которым последовал непредвиденный удар по ее материнским чувствам. Марфа знала о горячей дружбе дочери с Виктором. В тайне души ее ютилась надежда: "Витя хороший паренек, честный, умный. Пройдет годок, другой, можно их и поженить". Но, думая так, она и не предполагала, что дочь ее не только связана с юношей узами дружбы, но вместе с ним собралась уйти в лес.
И вот когда отряд партизан подготовился к своему выходу, Люба открыла свою тайну матери.
- Нет, ты никуда не пойдешь и будешь только со мной, - резко возразила она. - Я боюсь за тебя, ты еще не знаешь по-настоящему жизнь...
Люба была поражена таким непредвиденным возражением матери, она не подозревала, что ее уход в отряд так сильно огорчит мать. Люба растерянно уставилась на мать и не знала, как поступить. В ее сознании забушевали взволнованные чувства: "Остаться с матерью - значит, расстаться с любимым человеком, и, может быть, надолго. Как быть? Что же делать?.."
Васильев, удивленный словами Марфы, резко упрекнул ее за это. Однако Марфа оставалась непреклонной и, словно подозревая сговор Кузьмы и Любы, ехидно возразила:
- И ты, Кузьма Иванович, заодно с дочкой? Вот уж не ожидала от тебя такой благодарности.
Васильев с досады пожал плечами.
- Что ты говоришь, мама, как тебе не стыдно? - закричала Люба.
"Пустить ее в лес! Такая молоденькая и неопытная! Глухие ночи! Да как же это можно? Мало ли что может произойти! Потом она же сама и будет меня проклинать", - беспокойно мелькали мысли.
- Нет, как я сказала, так и будет, - в ответ на упреки дочери решительно произнесла она.
Васильев подумал: "Какое глупое упорство! Ну, ничего, пусть остается Люба на месте, она нужна нам будет и здесь, для связи".
Люба долго еще спорила с матерью, доказывала ее неправоту, настаивала на своем уходе с отрядом, но все это не помогло, - Марфа стояла на своем.