— Кончай работу, подсаживайся к столу.
— Надо валенок залатать, зима на дворе.
— А куда тебе ходить-то? — усмехнулся Степан Шумов. — Бабенка тебяпригрела хорошая, кровь с молоком, приютился у ее юбки и знай сиди.
— Что я, без рук, без ног, что ли? — огрызнулся Цыганюк. — Надо мне ив мир выходить.
— И это правильно, — подтвердил староста. — Какая бы она ни былахорошая, а жить на бабьих харчах один срам. Надо и самому работать,присматривать что-нибудь подходящее.
— С подходящим-то тяжеленько в такое время... Война идет, — поспешилпоправиться Цыганюк.
— Для кого идет, а для тебя кончилась, и неплохо. Вон какую подцепилсебе цацу! Хоть она и вдова, а, поди, лучше любой девки, — ухмыльнулсястароста и, положив на край стола расшитый атласный кисет, принялсявертеть самокрутку. — Да, чего и говорить, подвезло, подвезло тебе,парень. Это не просто баба, а конфетка.
Появившаяся в дверях Наталья улыбнулась, игриво-укоризненно бросила:
— Снаружи-то мы все, как конфетки, только изнутри ядовиты. Да иоткуда тебе, Яков Ефимович, знать, какая я?
— Знаю, — решительно заявил староста. — Мне шестой десяток, в людяхразбираюсь.
— Одно слово, в выборе кумы я не ошибся, — по привычке съехидничалСтепан. — Дворянка она, Яков Ефимович, и все тут, чего и говорить, сразувидно — голубой крови.
— Тьфу, болтун! — с ужимкой произнесла Наталья и поставила на столмиску соленых огурцов, потом выложила из матерчатого свертка небольшой,домашнего копчения, свиной окорок.
Степан, запустив руку в широкий карман брюк, достал нож и принялсярезать свинину на ровные продолговатые кусочки. Он резал и приговаривал:
— Добрый был хряк, породистый и, видать, будет скусный, съедобный.
«Спьяну-то тебе и крыса будет съедобна», — неприязненно подумалаНаталья и вышла в чуланчик за хлебом.
Староста тем временем откупорил бутыль с мутноватым самогоном и втретий раз обратился к Цыганюку:
— Хватит, хватит работать, тащи себе стакан и давай к столу.
Цыганюк отставил в сторону валенок.
— Спасибо, я непьющий.
Наталья положила хлеб на стол и, ласково уставившись на своегопостояльца, посоветовала ему:
— Садись, Мирон, развлекись чуток, от дум избавься...
Сама того не подозревая, Наталья попала в самую точку. Как толькопереступили порог Яков Буробин со своим помощником, сердце Цыганюкапочувствовало неладное. Он уже много слышал о старосте и не представлялсебе, как он, Цыганюк, вчерашний красноармеец, вдруг сядет с немецкимстаростой за один стол и будет говорить обо всем, что накопилось в душе...Было над чем задуматься Цыганюку.
— Коли вы уж так настаиваете, могу и присесть, — сказал он ипридвинул свой круглый чурбан к столу.
— Вот так-то оно лучше! — удовлетворенно заметил староста, наливаясамогон в поставленный Натальей третий стакан. — Ну что же, выпьем за твоездоровье, Наталья, за твой гостеприимный дом!
Яков и Степан мигом опорожнили стаканы и, морщась, стали хрустетьогурцами.
— Злая, собака, аж жгет, как перец, первач настоящий. Вот ведь вродеи деревенской выпечки, а городской не уступит ни в коем разе, — балагурилСтепан.
Цыганюк все еще колебался. Лицо его было бледным, взгляд неспокойный.
— Что это ты ломаешься, как красная девица! — сказал ему Яков. — Пей,не раздумывай.
— Пей, брательник, пей, тоска пройдет! — нараспев проговорилСтепан. — По себе знаю — пройдет... В кабаке родился, в вине крестился.
— Теперь хочешь не хочешь, а выпить надо, — сказала Наталья и приселарядом с Цыганюком. Тот взял стакан и, ни на кого не глядя, молча выпилбьющую в нос сивушным перегаром жидкость.
— Ну как? — осведомился староста. — Прошла?
— Как видите.
— Ничего, это только поначалу затруднительно, — сказал Яков иобратился к Наталье: — Может, и ты с нами выпьешь?
— Ой, что вы! — отмахнулась Наталья, но тут же, словно что-то взвесивв уме, придвинула к себе пустой стакан Цыганюка. — Разве только чуть-чуть,просто попробовать.
— Ну, как это попробовать! — возразил Степан. — Надо выпить пополной, наш век не так уж и долгий.
Староста, однако, налил Наталье полстакана. Она спокойно выпиласамогон, обтерла влажные раскрасневшиеся губы рукавом и с аппетитомпринялась есть податливую с мороза свинину.
— Горько, правда? — подмигнул ей Степан.
— Уж как не горько, — с усмешкой ответила Наталья.
— А когда обнесут тебя чаркой, и того бывает горше...
Через несколько минут Яков разлил остаток самогона. Но и без того всеуже были под хмелем, который гулял, бродил по телу, путал в голове мысли.Яков щурил глаза, расправлял на обе стороны обвисшие от влаги усы, вытиралрукой мясистый нос с раздвоенным кончиком и все чаще похотливо взглядывална Наталью.
А Наталья жалась к Цыганюку, который продолжал молчать и лишь изредкапосматривал на старосту, будто старался разгадать его намерения.
— Ну, как, жизня-то твоя, полегче стала? — вполголоса справился Якову Натальи, когда взгляды их встретились.
— Это почему же? — притворно удивилась Наталья.
— А разве худ у тебя помощник? Парень, видать, с головой, по глазамвижу. К делу пристроится — в люди выйдет...
Наталья торопливо сказала:
