— Конечно, то дрова поколет, то воды принесет или сено задаст корове.Теперь все-таки не одна, а двоим-то как-никак веселее.
— Федька, прежний муженек-то, будто сейчас перед моими глазамистоит, — пуская синий табачный дым, многозначительно произнес Яков. —Здоровый был, в плечах косая сажень, и подумать только, ни за что сгорел.Говорили, кулак, против Советской власти агитацию вел, подрывал ее, а чтотам было подрывать, она и так едва на ногах держалась. Стоило немцам еетряхнуть — она и концы отдала, развалилась. И выходит, с виду-то она вроденормальная, а изнутри с гнильцой, как дерево, пораженное червоточиной...Бот был бы сейчас Федька жив, ох, и пригодился бы мне здорово!
— Не надо, Яков Ефимович, об этом, — попросила Наталья.
— А твой отец чем занимался? — спросил староста Цыганюка.
— Хлебопашествовал.
— Середняк, бедняк?
— Середняк, по-моему. Да у нас в Заволжье земли у всех вдоволь.Сейчас-то, конечно, колхоз. Правда, перед коллективизацией батька чуть незагремел. По хлебу довели твердое задание. Потом разобрались — отменили.
— Доберутся немцы и до Заволжья.
— Не доберутся, — решительно возразил Цыганюк. — Это далеко, кишка уних лопнет.
Староста, словно протрезвев, удивленно и недобро уставился назахмелевшего Цыганюка. Казалось, сейчас он встанет и кликнет полицаев. НоЯков не закричал, не повысил голоса, а лишь с ехидцей произнес:
— Твоими бы устами да мед пить, служивый. Ежели бы было так, — надотьбы золотом тебя одарить. Но, друг ты мой хороший, не будет, как тыдумаешь. Сам посуди: меньше чем за полгода тяпнули немцы четвертую частьРоссии и почти половину ее населения. Еще один такой заход, и даже японцамс турками ничего не останется. Это тоже надо понимать. Верно?
— Вот тебе и большевики — спасители России! — вскинув голову, очумелопроизнес Степан. — Сколько кричали о мощи своей, а что же этополучается-то на самом деле?.. Бедная Россия-матушка, отдали тебя напоругание врагу проклятому! — с пьяным всхлипыванием пробормотал Степан.
Наталья переглянулась с Цыганюком и поджала губы.
— Ну, понес дурь! — злобно покосился на него староста.
— И нич-чего не дурь, я гор-рю истинную правду. Силу бы надо нанемцев, а ее нет. Вот теперь как хочешь, так и поступай, куда хошь, туда иподавайся. Так и так — кругом шешнадцать. Говори, что будем делать? —резко придвинулся Степан к старосте.
— Россию восстанавливать, вот что! — рыкнул староста и кулаком ударилпо столу. Пустые стаканы запрыгали на столе, задребезжала опорожненная отогурцов железная миска.
— Кукиш тебе немцы покажут! — усмехнулся Степан и, изобразив это напальцах, добавил: — Рожки да ножки от ней останутся. — Подумал еще немногои спросил: — А ты, Яков, какую Россию желаешь?
— Ясно какую, не большевистскую, — проворчал староста. — Главное,чтобы была свобода частному хозяйствованию.
— Э-э-э... куда гнешь! Это, пожалуй, мне с тобой и не по пути, на этоя не пойду, Яков Ефимович, — замотал рыжей головой Степан.
— Пойдешь, — невозмутимо заявил староста. — Такие, как ты, спотрохами за рубль продаются.
— Что-то, Степан, я тебя тоже никак не пойму. За немцев ты или противних? — спросила Наталья.
— Я сам за себя, за Россию-матушку. Это большевики отдали ее немцамна растерзание. Не смогли отстоять ее от паршивой немчуры...
— Болтаешь пустое, Степан! Немцы — это силища, — сказал староста. —Они по всей Европе прошли с развернутыми флагами. Французы с первых же ихударов подняли руки кверху, а англичане драпака дали, бросили на произволсудьбы своих союзников. Не сегодня, так завтра доберутся немцы и доАмерики. Ее фюрер называет врагом номер один... Ну, а с Россией... сРоссией вопрос уже предрешен.
— Откуда же у них такая силища? — удивленно произнес Степан и громкоикнул.
— Уважают порядок, дисциплинку, — сказал Яков. — А теперь вот еще длясвоего подкрепления погонят на работу в Германию наших пленных бойцов,молодежь, мастеровых. Это я знаю верно: есть такая секретная бумага. Потомначнут забирать и таких, Степан, как ты.
— Я никуда не поеду, все!.. Раз ты у нас хозяин, вот и оставь меняздесь, пусть в охране, и его вот со мной пристрой вместе, — указал Степанна Цыганюка.
Темное, смуглое лицо Цыганюка, казалось, еще более потемнело.
— Ты, браток, меня не тронь, я тебе не кукла, — сказал он Степану. —Сам можешь идти, куда хочешь, а меня не касайся. Мне и так пока неплохо,живу я, никому вроде не мешаю.
— Ишь ты, неплохо, — криво усмехнулся староста. — А от кого теперьэта твоя жизнь зависит? Вот возьму завтра да и пришлю тебе повестку. Кудаты денешься? И поедешь в Германию.
— Яков Ефимович, ради бога, не тревожьте его, в ноги будукланяться! — поднеся к глазам фартук, жалостно попросила Наталья.
— Успокойся, никуда я не поеду, — сказал ей Цыганюк.
— Во, молодец! — с подначкой забалагурил опять Степан. — Лучше всегоиди, парень, в партизаны, там душу отведешь, сызнова будешь стрелять внемцев...
— Заткнись, балаболка! — цыкнул на Степана староста. — Как бы он тебяпервого потом и не вздернул на осине за твой добрый совет.
