— Господи, какой же партизан! — воскликнула Аксинья. — Как призвали вармию — до сих пор не получила никакой весточки от него.
Капитан, коверкая русские слова, сказал:
— Русский армия капут. Алле зальдатен... марш, марш!.. как это?..бежать.
Он испытующе уставился в лицо Аксинье. Не дождавшись от нее ответа,строго спросил:
— Ест твой мужьик коммунист? Большевик?
— Нет, что вы, он малограмотный мужчина, — сказала Аксинья, — большепромышлял по крестьянству, до политики не дорос.
Капитан кивнул, затем коротко и резко отдал солдатам какое-топриказание. Солдаты и мужчина в штатском подняли крышку сундука и вывалилина пол все его содержимое, выбросили все вещи из шкафа, порылись впостели, заглянули в печь. И пока капитан с игривой полуулыбкой задавалновые вопросы Аксинье, один из солдат извлек из-под лавки стопку книг,перелистав их, показал своему командиру страницу с портретом Сталина.
— Варум? Что есть это? — сразу враждебно спросил капитан.
— Это учебники для мальчика, он окончил два класса, а теперь школа неработает, — сказала Аксинья.
Капитан, не дослушав ее, швырнул книгу в угол к двери.
Солдаты осмотрели и обыскали все, что было возможно: двор, горенку,сени. Аксинья заметила, что один из немцев, что-то радостно залопотавпо-своему, засунул в карман шинели новые шерстяные носки, а другой взял вохапку теплую шубу ее мужа и отнес на свою повозку. Протестовать Аксиньяне посмела.
Когда по команде офицера солдаты вышли на улицу, штатский подошел кАксинье и сказал:
— Господину капитану понравилась твоя хата. Она достаточно чистая исветлая. В бога господин капитан не верит, но против этих русских икон невозражает, они могут висеть на стене. Спать господин капитан будетздесь. — Он указал на кровать, где в последнее время спала Аксинья ссыном.
Аксинья не знала, что и ответить. Она только беспомощно развеларуками. А капитан снова благосклонно улыбнулся и сказал:
— Ты имеешь... как это?.. очен красивый глаза.
Потом вынул из кармана тонкую плитку шоколада, величественным жестомпротянул ее онемевшему от страха Пете и в сопровождении штатского мужчинывышел из дома.
В первый же день немцы отправили из деревни три автомашины с зимнейодеждой, одеялами, теплой обувью. Затем целую неделю вывозили хлеб: былиочищены все закрома; осталось лишь небольшое количество семян длявесеннего сева. После этого черед дошел до колхозного скота: оккупантыначисто разграбили свиноводческую ферму, потом на специальных автофургонахувезли овец и крупный рогатый скот.
Терентий Петрович стоял возле своего дома и задумчиво попыхивалпотемневшей от времени трубкой. Сизоватый дымок, вившийся над ней, быстротаял в холодном осеннем воздухе. Когда с Терентием Петровичем поравнялосьнесколько женщин, возвращавшихся с принудительной работы по починкедороги, он негромко сказал:
— Аксинья, задержись на минуту, ты мне нужна.
Аксинья свернула к калитке, у которой стоял старый доктор.
— Ну, как дела? — спросил он.
— Плохо, Терентий Петрович.
— Что-нибудь случилось с Игнатом?
— Ничего не случилось, но только каково ему сидеть-то в подполье. Ипрошло всего четыре дня, а ворчит. Говорит, не выдержу, убегу, куда глазаглядят.
— Нервы шалят, измотался человек, — сказал Терентий Петрович. — Да ипонимать надо, обстановка у него опасная, он прекрасно это сознает.
— Я его и так, и сяк стараюсь успокоить, прошу потерпеть, обещаючто-то придумать, он того и гляди сорвется. И что делать-то?
Терентий Петрович украдкой посмотрел по сторонам, глубоко затянулся исказал еле слышно:
— Пусть не унывает. Передай ему мой привет и скажи, что через два-тридня помогу ему переправиться в партизанский отряд.
Аксинья от удивления заморгала глазами, она сдвинула со лба назатылок свой полушалок, словно он мешал ей смотреть на доктора, изадрожавшим от волнения голосом воскликнула:
— Терентий Петрович, дорогой, отправь и меня, я очень прошу.
— Бог с тобой, Аксинья, у тебя же мальчонка. Куда его денешь?
— Завтра Петя уедет к бабушке. Право же, Терентий Петрович... А точует мое сердце что-то неладное.
— Что ты имеешь в виду?
Аксинья, покраснев, опустила глаза.
— Боюсь я этого... ихнего капитана.
— Вот оно что! — Доктор нахлобучил поглубже поношенную бараньюшапку. — Пожалуй, надо и об этом подумать, ты права.
— Постарайтесь, Терентий Петрович. Вон ведь Прасковья и Агафья ушли вотряд, а я разве хуже их? Буду стирать белье, чинить одежду, готовитьпищу.
— Хорошо, — сказал доктор. — Что-нибудь решим.
* * *
Над деревней опускались вечерние сумерки. В воздухе медленнокружились первые снежинки.
...Войдя в дом, капитан Мейзель снял фуражку, повесил шинель нагвоздь возле двери, где дулом вниз на соседнем гвозде висел автомат егоденщика, и, потирая остывшие руки, бодро произнес:
— Фрау Аксинья, пожалуйста, чай...
Он отлично заучил эти слова и выговаривал их почти без акцента.
— Русский зима идет, — указал он на окно, за которым летели легкиезвездочки снега.
— Это еще не зима, а первая зимняя ласточка, — обмахивая чистойтряпкой самовар на кухне, ответила Аксинья.
