Васильев преодолел высокий откос. Полотно дороги было скрыто снегом.Он лежал выше рельсов, и казалось, здесь была обычная санная дорога сдвумя темными колеями, чуть припорошенными свежим снегом. Присев накорточки, Васильев прислушался, затем быстро нащупал выемку между шпаламии прихваченным с собой небольшим ломиком принялся расчищать под рельсоммелкую смерзшуюся гальку. Работал проворно и уверенно, без особой опаски:верил в бдительность охранявших его товарищей. Через несколько минутгнездо для заряда было подготовлено. Он достал из мешка мину и приладил взаготовленное ложе. Поставив взрыватель, Васильев еще раз осмотрел мину совсех сторон, затем осторожно засыпал ее песком и галькой. Теперь перед нимбыло лишь желтое пятно от песка. Он закидал его свежим снегом, и всепо-прежнему забелело в вечернем полумраке. Сбегая вниз по склону, Васильевподумал: «Минут через двадцать состав должен проследовать на восток... Счем он будет? С танками? С пехотой?..»
Люба, покусывая от волнения губы, бросилась ему навстречу.
— Все в порядке, Кузьма Иванович?
— Скорей, — ответил Васильев. — Всем отходить.
У лесной дороги, где стояли сани Виктора, Васильев остановился.
— Ну, ребята, теперь без меня добирайтесь. До встречи...
Уже не было видно саней, и легкая поземка заносила их след. Медленнотянулись минуты. Но вот наконец послышался хриплый паровозный гудок, илесная тишина стала наполняться железным стуком колес. Васильев притаилдыхание. Ему показалось, что поезд проскочил мину, но лес огласилсяраскатистым взрывом, и под глубоким снегом вздрогнула земля. В заревевзрыва, меж деревьев, Васильев ясно различил темные цистерны. Они, будтонеполновесные, игрушечные, в какой-то неопределенной последовательностинеуклюже кувыркались под откос, воспламенялись, озаряя мутную белую пеленуснегопада ярким оранжевым светом.
* * *
Тонкие струйки снеговой воды торопливо сбегали с крыш на слежавшиесясугробы, извилистыми ручейками пробивали себе дорогу в низины. Изпобуревшего леса все сильнее веяло запахом сосны, горечью осин, прельюпрошлогодних трав.
После мощных зимних ударов Красной Армии под Москвой, принудившихврага попятиться назад, повсюду в глубоком немецком тылу с еще большимразмахом начало нарастать сопротивление оккупантам, стали возникатьвооруженные партизанские группы и отряды.
Врага лихорадило. Еще совсем недавно, зимой, оккупанты сравнительнобезучастно относились к окруженцам, осевшим кое-где в глухих деревнях. Сприходом весны все изменилось. Фашисты предприняли массовые облавы набывших воинов.
Васильев с тревогой следил за угрозой, нависшей над еготоварищами-окруженцами, в которых он видел будущих бойцов-партизан. Емухотелось как можно быстрее обезопасить этих людей, вывести их из-подвозможного удара врага.
Когда все было подготовлено к уходу в лес, он почувствовалоблегчение — будто свалилась гора с плеч. Неясно было лишь с однимкрасноармейцем по фамилии Цыганюк, который сторонился прежних товарищей.Васильев знал, что тот в армии был в одном подразделении с Горбуновым, ипоручил ему переговорить с Цыганюком.
Получив задание от Васильева, Горбунов долго думал о Цыганюке,перебирал в памяти все, что вместе пережили: танковую атаку врага,прикрытие ночью полка, отходившего на другой рубеж, окружение, скитания полесам и болотам. Все это время они были почти друзьями, делились последнимкуском хлеба. А здесь, в селе, будто стали чужие. По вечерам они иногдаеще сходились вместе, садились возле избы на потемневшие от временибревна, закуривали из одного кисета, делились воспоминаниями о совместнопережитом на фронте, касались и политики. И все-таки с каждой встречейГорбунов мрачнел, ему становились все более непонятными образ мыслей иповедение Цыганюка. Горбунов подолгу размышлял и не мог найти причины ихрастущей отчужденности. Особенно тягостно подействовал на него одинслучай. Зашел как-то он к бывшему однополчанину в дом. Цыганюк с Натальейпили молоко. Присел на лавку, к столу не пригласили. Наталья собралапосуду и вышла, хлопнув дверью, во двор, а Цыганюк встал, потянулся и снаслаждением похлопал себя по животу.
— Красотуха! Теперь можно часок-другой и вздремнуть.
Горбунову впервые бросился в глаза мясистый загривок, появившийся уприятеля.
— А мне не только днем, но и по ночам-то не очень спится, — сказалон.
— Что так, нездоров? — поинтересовался Цыганюк. — Нервы шалят,по-прежнему философские вопросы решаешь?
— Какие уж там философские! — махнул рукой Горбунов. — О материдумаю, об отце — как они там? И что будет с нашей Россией...
— Что будет, по-моему, уже понятно. Приберет ее Гитлер к рукам, вот ивсе.
— Ты что, серьезно так думаешь? — нахмурился Горбунов.
— А разве похоже, что я смеюсь? — ответил Цыганюк. — Уже улыбнуласьУкраина, пал Орел, немцы под Ленинградом, да и от Москвы не так уж далекоотступили... Чего же тут непонятного? Всякая вера надломилась.
— Зря ты так, — сказал, сдерживаясь, Горбунов.
— Не верю я больше ни во что. Вон у них техника-то какая, валит все,ничем не задержишь!
— Нет, ошибаешься. Россия не падет. Она еще постоит за себя.
