Но после смерти Осмомысла и вокняжения Беломира ей был не мил белый свет и противны люди и звери. Она затворилась у себя с несколькими верными холопками и днем спала, ночью же вот так ходила туда и сюда, без толка и без перерыва, пока ноги держали. После падала на кровать и замирала, глядя в потолок. Время остановилось для нее в ту минуту, когда прискакал с охоты молодой загонщик и прокричал во всю мочь: «Умер, умер князь наш, сейчас привезут тело!». Все стало пустым — земля, воздух, ее душа. Ничего не осталось, лишь тяжелое, дурное тело, никак не дающее ей уйти вслед за ним… И за своими пятерыми младенцами, умершими вскоре после рождения.
А ведь она всегда была послушной — послушной дочерью самодура-отца, поднимавшего руку на мать-страдалицу, послушной невестой тогда еще молодого и красивого Осмомысла, послушной его женой. И что же ей дали покорность, уступчивость, нежность? Только горе без конца и края. Только отчаяние, от которого хотелось выть волчицей на эту большую, мучительно желтую луну.
Одно держало ее на этой земле — желание увидеть, как исказится от боли лицо проклятого юнца, занявшего чужой престол. Самозванец! Лжец! И убийца! Наглый выродок, обхитривший всех, кроме нее — она-то знала, что Осмомысл умер по его воле!
Когда привезли под покрывалом Пребрану, Елица стояла позади, всеми забытая, всеми отвергнутая. Она смотрела, как после обряда с Пребраны сняли вышитое тончайшее полотно, и как та, розовея от смущения, подняла личико к мужу для первого поцелуя… Ах, до чего же хотелось Елице закричать, затопать ногами, вонзить в обоих острый нож!
Сдержалась — чудом. Затаилась. Дала себе клятву: жить, покуда не сбудется месть, покуда Беломир не узнает, каково это — потерять самое дорогое, любимое, желанное.
Но как ударить побольнее и самой не погибнуть? Не то, чтобы Елице хотелось жить, только вот смерть представлялась не слишком желанной даже теперь, в ее сумрачном состоянии…
Она стала много времени проводить в книгохранилище, советовалась со старыми переписчиками, раз даже тайком сходила к старику, про которого говорили — знается с темными богами, и упросила его провести весь цикл гаданий на внутренностях животных.
Многое узнала Елица о запретных обрядах, за каплю тех знаний старый жрец Зареслав мог бы наложить на нее наказание, равное по тяжести преступлению.
А потом Пребрана заболела. Вначале думали, будто дело в простой простуде, и приступы трясучки и злобствования пройдут сами собой. Не прошли, усилились — молодая княгиня кричала криком от боли, рвала зубами подушки, одеяла, кусала свои белые холеные руки, проклинала всех кругом, из рта у нее шла густая пена, как у бешеной псицы.
У постели болящей перебывали все целители Межеполья, за ними и другие лекари, самые знатные, самые славные и искусные. И ничего не вышло у них. Пребране становилось все хуже. Юная красавица стала ходить во сне, почти не ела и не пила, не разговаривала ни с кем, и превратилась за неполные шесть месяцев в развалину с тусклыми волосами, провалившимися глазами, бессильными тонкими ручками и ножками.
Беломир страдал, наблюдая за женой. И Елица, видя его муки, воскресла. Улучив подходящий миг, она проскальзывала в спальню княгини, становилась за ширмой в углу и слушала с наслаждением, как рыдает слепой князь у ее изголовья. Слушала — и каждый звук складывала в сердце, чтобы позже, у себя, еще раз его вспомнить и улыбнуться.
Но в последнюю седмицу всех, кроме князя и двух самых доверенных служанок, пускать к Пребране перестали. Что-то совсем плохое стряслось там, шептались холопы в ужасе. Что-то такое, отчего князь одним утром появился на людях с завязанной справа щекой и видом больного старца.
Вот тогда-то и прозвучало впервые слово «двоедушница».
Человек с двумя душами, одна из которых нечисть — проклятие для рода, наказание для всего селища, тварь непотребная и лютая. Сам он может быть и не виноват в своем несчастье, только что с того — так или иначе, став двоедушником, больной больше не источает извечный свет, а несет одну тьму и горе окружающим.
Если стала Пребрана двоедушницей, один для нее исход — осиновый кол в сердце и особый обряд похорон, чтобы не встала и не потревожила честный народ в посмертии. Так шептались люди, и шепот становился все громче и громче.
Даже власть князя, да что там — власть верховного жреца бессильна перед человеческим страхом, возникшим при встрече с таким злом.
А сильнее страха только любовь… Да где взять ее молодому Беломиру Слепцу, откуда выкликать? Она не камень, на дороженьке не валяется.
И приходит любовь только к достойным, к тем, у кого сердце и руки чисты.
