Спустя несколько минут молодой боярич уже карабкался на высоченный бревенчатый забор, что твоя ласка проворная, а Гаркун беззвучно молился всем светлым богам, прося каплю ума для господина.
Забор был двойной, и хорошо, что не утыканный поверху осколками стекла или гвоздями вершковыми. Вышата перебрался оттуда прыжком на крышу сарая с сеном, затем спустился вниз, подхватил лестницу, приставил ее к стене дома и поднялся к нужному окну второго этажа. Муж, как однажды обмолвилась Студеника, требовал, чтобы она ночевала только в его половине, даже во время его отъезда.
Псы подняли на звук тяжелые лохматые головы, но Вышата привычным с детства усилием отрешился от всего окружающего и сосредоточился на мысли «Спать!». Четвероногие сторожа успокоились.
Животные с раннего детства слушались его, даже самые страшные и опасные. Вышата этим ловко пользовался к вящей выгоде, даже не задумываясь, откуда у него такой дар. Он просто… Был, и все.
Лестница оказалась узкой и неудобной, пришлось чуть ли не танцевать по последней ступеньке на цыпочках. Еще пара движений — и его взору открылась картина, ошеломляющая по бесстыдству и завершенности.
В полуоткрытом из-за жары окне видны были двое — Студеника без единой нитки на роскошном белом теле и какой-то рыжий подлец с медным оберегом на обнаженной груди, уже почти стянувший с себя штаны. Соперник, склонив голову, что-то ласково нашептывал зазнобе на ушко, та млела, прикрывала томные очи и напоминала позднюю розу, окропленную росой страсти.
Некстати, ох, некстати, пришли в голову боярича эдакие сравнения. Мир поблек, а потом вдруг вернулся и ударил по неверящим глазам с новой силой. Ему стало жарко, за шиворот словно высыпали муравьев кусачих. Оглядевшись, он приметил на подоконнике большой плоский камень, которым, должно быть, прижимали ставень в ветреный день.
Рыжий подлец, увлекшись распутными ласками, как раз очень удачно повернулся к окну широкой спиной.
В следующий миг спальню огласил двойной вопль: камень, пущенный меткой рукой Вышаты, угодил прямо в голый зад соперника, тот дернулся и нечаянно ударил лбом прямо в нос купчихе, отчего у нее хлынула кровь.
Благоразумно не дожидаясь других возмущений, Вышата вернулся к забору тем же путем, схватился за веревку и съехал вниз.
— Боги да помилуют нас, что вы наделали, свет-боярич, — Гаркун уже рвал от отчаяния остатки седых волос и бороденку. — Накажут батюшка-воевода вас и меня, коли узнают!
— А ты позаботься, чтобы не узнали, — огрызнулся Вышата и вскочил на соловую, кляня всех на свете баб и всех подлецов-любодеев, которые к ним втираются в доверие.
— Да куда ж вы? — дядька побежал за всадником, все так же причитая и на ходу очерчивая священный круг сразу по кобыле и хозяину.
— В корчму! — рявкнул Вышата, не ускоряя, впрочем, хода, чтобы Гаркуну было не тяжело бежать следом. — Пить хочу!
В корчме Вышату знали все, потому встречали как самого князя, криками радости и приглашениями присесть именно за их столик и отведать наилучшего меда.
— А ну, сдвигайте столы, братцы! — заорал боярич, срывая шапку и швыряя ее об пол. — Эй, корчемщик, разомни длани свои — сейчас начнется такое веселье, что силы тебе понадобятся! Наливай всем за мой счет, да так, чтобы пены было чуть, а меду ядреного — вдоволь в каждой кружке!
Предложение встретили ревом одобрения и свистом. Кто-то захлопал в ладоши, и вскоре аплодировала вся гулящая компания полуночников.
— За кого пьем-то, братец? — взревел из дальнего угла седоусый купчишка, которого почти успели обобрать до нитки сидевшие тут же братья-наперсточники. И сопроводил вопрос громкой отрыжкой. Его сосед справа, молоденький послушник из храма, побледнел и замахал руками перед носом — видно, съел купчишка многовато лука с редькой.
— За тех мужиков, что козней бабских счастливо избежали и всласть погуляли на своем веку, пьем первый круг, милые! — заорал Вышата. — Пьем до дна, или обижусь навеки, знайте!
Шум, который поднялся при эдакой здравице, был поистине оглушительным. В и без того спертом воздухе зала стали попыхивать трубки разных размеров, кое-кто слабосильный уже падал со скамьи хмельной головушкой вниз, а гульбище только разгоралось.
Пили все, изобретая все новые и самые фантастические здравицы, пена лилась на пол, слуги не успевали подносить закуску, корчемщик же по имени Борята, мужик с виду смирный, а на деле — плутище, каких мало, бегал к огромным бочкам с охапкой кружек, после отирал ноющие от напряжения ручищи и радовался прибытку.
Гаркун пытался не дать господину хотя бы выпивать каждую кружку залпом — запрещать же все скверное питие он не смел, хотя очень хотел. Да и как запретишь девятнадцатилетнему молодцу, который одной рукой телегу за передок поднять может?
Голова Вышаты шла кругом; стены то наплывали на него, то отдалялись; гул толпы звучал то совсем близко, отдаваясь где-то в пятках и седалище, то в какой-то страшной дали, будто с берегов неяви.
