В какой-то момент Бел понял, что внимание и забота князя не поддельны. Осмомысл тоже помнил обо всем, что произошло меж ним и покойным братом, но племянника щадил и избегал упоминания о Соколке. Более того, он привязался к нему душой и часто звал вечерами к себе просто так, посидеть за игрой в камушки да поболтать о том, как прошел день.
И от этого в Беле кипела буря. В нем боролись тяжкая обида и естественная для подростка тяга к тому, кто теперь в глазах всего мира заменял ему отца. В конце концов он решил так: слушаться во всем Осмомысла, но не подпускать его к себе слишком близко. Этим он бы предал память о Негославе. И память о боли, пережитой под руками палача-очеубийцы.
Два года тому назад в жизни и Беломира, и всего княжества наступил новый крутой поворот. Осмомысл любил охотиться, а Беломир — нет. Он предпочитал мирную тишину книгохранилищ, прогулки в лесу или, на худой конец, учебный поединок в кругу дружинников, где все ограничивалось синяками да шишками. Рев добычи, которая гибла даже не ради еды, а ради прихоти, был ему неприятен, азартные вопли загонщиков — скучны. Когда два года назад князь велел собираться на новую охоту, Бел пожал плечами, но все понял и ушел сказать слугам о предстоящих приготовлениях.
Большая охота на кабана не задалась с начала: князь потерял свой оберег-алатырь и стал резок и вспыльчив. Когда загонщики доложили о том, что матерый секач уже ждет у двух старых скал по прозвищу «Вдовицы», Осмомысл крикнул племяннику, чтобы тот живо скакал за ним. Увлекшись, князь все шпорил и шпорил коня, а Бел был вынужден поддерживать тот же темп скачки. Слуги и гости-бояре сильно отстали.
Беломир не мог видеть происходящего, но он слышал все — и его огненный гость из неяви наблюдал и делился с хозяином. Правда, было в его «заемном зрении» и неудобство — сверху все виделось меньшего размера и довольно-таки странным.
Кабана загнали в угол, зажали меж скал так, что он только разъяренно визжал на свору собак. Князь спешился, взял в одну руку тяжелое короткое копье, в другую — топорик. Это было привычным для него, любимым занятием, так что шел он спокойно и был уверен в меткости удара…
А потом случилось что-то странное.
Снова и снова перебирая крупицы воспоминаний, Беломир мог сказать точно только одно — кабан вдруг затих и припал к земле так низко, что собаки удивленно смолкли. Князь занес топорик для броска, который должен был прийтись точно между маленьких, заплывших жиром глазок животного…
И вдруг упал, как подкошенный.
А кабан молнией кинулся на него и стал пороть клыками, как тряпку.
Беломир от ужаса замешкался буквально на мгновение, но и этого хватило секачу, чтобы превратить стонущего князя в груду кровавого мяса. Напрасно кидались на него опомнившиеся собаки — зверь прикончил своего несостоявшегося убийцу, ускользнул от кинувшегося на него с поднятым копьем княжича и убежал в лес. Его как будто хранили невидимые силы, такие, которым Бел не мог подобрать подходящих слов. Но он чуял, что вокруг скопилась темная масса, незримая, свирепая, бессонная — и каждое его движение она видела насквозь.
Княжич едва слез с испуганной серой кобылки, дошел до уже бездыханного дядьки и опустился на колени. Тьма изогнулась, образуя купол над ними, и в середине начал расти длинный извивающийся щуп, похожий на змею без головы… Невольно княжич схватился за свой оберег на шее, зашептал молитвы Огнесвету, и огненный сокол — Рарох, понял вдруг Бел, его зовут Рарох, — расправил крылья в неяви и угрожающе заклекотал на врага. Тьма тут же исчезла, словно привиделась.
Первыми к месту убийства прискакали Вышата Златанович, веселый парень, к которому Беломир успел уже проникнуться самыми теплыми дружескими чувствами, и Мормагон Вестник, главный советник Осмомысла по иноземным делам.
От ужаса Вышата остолбенел, затем витиевато выругался, повернул своего скакуна и ускакал обратно, звать слуг. Мормагон молча слез с жеребца, подошел к бездыханному князю и спросил, что слышал Беломир.
Бел рассказал все, что мог, исключив только сведения от Рароха. О тьме и попытке убить и его — ничего. Мормагон опять замолчал. И долго не произносил ни слова.
После, уже когда слуги поднимали тело Осмомысла, Вестник поравнялся с Беломиром, медленно ехавшим на уже успокоившейся кобылке, и сказал: «Поздравляю, вы теперь князь». Но тон был таким сухим и осторожным, что Беломира передернуло от возмущения.
Неужели, мелькнуло в голове, Мормагон его… Подозревает? В чем же? В том, что не уберег Осмомысла или в том, что спланировал убийство?
Нелепость какая. Это совпадение нескольких дурных обстоятельств, вот и все.
Но Вестник больше ни словом, ни даже интонацией не намекнул на подозрения касательно смерти князя. Он присягнул на верность Беломиру, как другие. И служил честно и преданно, как другие.
Вот только почему у Беломира постоянно было чувство, что Мормагон следит за ним, при этом не показывая своей особой заинтересованности в жизни князя?
