– И ты хочешь, чтобы я в такое опасное место Василису отпустил? – спросил Кощей холодно. – У меня на что упыри и ведьмы, а в царском тереме никого не травят, да и в темницу… кроме меня, никого не сажали.
– Ты мне зубы не заговаривай, – разозлился царь. – Прекращай девицу обнимать руками бесстыжими. Дам за нее злата по весу и коня богатырского. Пока царевича не родит, цела она будет, у нас в царстве с этим строго. А там, как знать, может, и привыкнет. Царевичам она тоже люба – не дадут в обиду.
А Василиса, все еще рыдающая по убиенной ею же Белолике, вдруг только-только сообразила, что быть царицей – это не только оставить Кощея, но и жить с царем, целовать его, а не Кощея, позволять ему себя обнимать, снимать парчовое платье…
Василиса спрятала вновь зардевшее лицо на груди Кощея. До платья у них с Кощеем дело не доходило, но от мыслей этих ей становилось жарко, а стоило подумать о царе – холодно.
– Не пойдет Василиса с тобой, – наконец произнес Кощей. – Уезжай, царь. Сразу в объятия не бросилась, значит, не твоя царица.
Царь снова почесал бороду. Василиса крепче прижалась к Кощею и зарыдала еще громче, опасаясь, что ринутся воины, сопровождающие царя, а Кощей опять безоружен, да и теперь Василиса это знала точно: не поднимет руку на тех, кто пошел на него не по своей воле. Если только он не изменился за прошедшие века, и думать об этом тоже было горько.
И не видела Василиса, как развернулись черепа на частоколе внутрь, как загорелись их глаза синим пламенем. Не видела, как за спиной обнимающего ее Кощея выросла молчаливая призрачная армия павших воинов, как явились тени волкодлаков и змей, как над самим теремом закрыл небо и солнце крыльями Змей Горыныч.
– Как же мне быть? – растерялся царь. Дрогнул, но не сбежал: чай он царь, а не мужик простой, чтоб от нечисти и нежити бегать! – Я же за царицей поехал. Как с пустыми руками вернусь?
Уж на что слезы Василисы были горькие, да только дар колдовской язык похлеще отвара горячего обжигал.
Повернулась Василиса, глаза ладонью вытерла да молвила между всхлипами:
– А ты поведай всем, царь, что не за царицей ездил, а за советом мудрым. Негоже царю самому себе невесту искать. Пусть царевичи и богатыри потрудятся да отыщут сад, где молодильные яблоки растут. Тот сад за тридевять земель в тридесятом царстве. И охраняет сад дочь царя, царевна пригожая как день, луноликая как ночь. Пусть твои сыновья и те, кто хочет попытать удачи, отправятся туда, добудут тебе молодильное яблоко и царевну в придачу.
Царь хитро глянул на Василису из-под бровей.
– Будь у меня молодильные яблоки да дочь-красавица, я бы просто так их не раздавал. Или ворам руки и головы рубил, или давал бы службу сослужить похлеще прежней, – медленно произнес царь. – Ай, Василиса Премудрая! Так и мои царевичи при деле будут вместо того, чтобы с женами своими мне козни строить, и я авось женюсь да омоложусь. Не злата по весу, а камней самоцветных давать надо было!
На этих словах царевых Кощей руками Василису обвил, а появившимися крыльями сверху точно плащом накрыл.
Поглядел царь в небо на Горыныча, потом на тени безобразные, что за Кощеем стояли, да и снял корону, в сундук положил.
– Совет да любовь, – буркнул, когда Тихон последний замок приладил. – Прощевайте.
Сел на коня и выехал за ворота.
Закрылись ворота, и снова стало тихо. А Василиса с новыми силами зарыдала, вновь про Белолику убиенную вспомнила. Пусть Белолика и ей самой смерти желала, а все одно – Василиса рыдала, ведь хоть не родную кровь, а убила она сестрицу собственными руками.
Кощей уж ее обнимал, слезы с щек сцеловывал – ничего не помогало.
– Что ты плачешь, Василисушка? – Кощей ее на перильце крыльца посадил, сам приобнял, глаза у них вровень оказались, вот навий царь ей в глаза и заглядывал. Один глаз зеленый, другой голубой, а оба с непривычной заботой смотрят, да так, что губы и без поцелуев горят. – Ужель жалеешь, что в царицы не пошла? Хочешь, осыплю золотом и бриллиантами, на золоте будешь есть, на перине, каменьями расшитой, будешь спать?
Улыбнулась Василиса сквозь слезы.
– Не жалею я, Кощей, что в царицы не пошла, и подарков мне таких не надо вовсе. На золоте есть – еда простынет раньше, чем я успею кусочек попробовать, а на каменьях спать жестко. А горюю я о своей душе подлой, о сердце черном, да о том, что убийцей стала.
– Это горе не беда, – краешком губ в улыбке дернул Кощей. – Я ведь такой же: душа и сердце мои черны, а убивал я не раз. И ты такая, Василиса, колдунья и злодейка, один в один мне подходишь. И так хорошо придумала царя извести. За яблоки уж немало битв кровопролитных было, а уж за молодильные кровь рекой литься будет.
Снова расплакалась Василиса, но Кощей останавливаться не стал. Только принялся целовать горячо губы, щеки, шею… Жарко стало Василисе, губам от собственных слез солено, тело же все плыло и горело в руках навьего царя – как тут плакать!
