– Прости меня, Кощей, столько хлопот от меня, – выдохнула в ответ Василиса, но продолжить не успела: снова впился в ее губы поцелуем Кощей, терзал ее рот с яростью, которая Василису не пугала, а только опаляла жаром посильнее того, что от жар-птицы достался.
А Кощей ее на руки подхватил, поцелуя не разрывая, да вихрем в иную комнату перенес, где на перину пуховую усадил.
– День мой ненастный, – оторвавшись от ее распухших пунцовых губ, пробормотал Кощей. – Ночь моя светлая. Темная внутри такая, что глазам больно, но смотреть и взгляда не оторвать от тебя, душа моя. Неспроста и в Тени ни крохи иной любви не осталось, кроме как к глазам твоим невозможным, губам твоим сладким. Не пришлось мне с ним бороться, когда ты нас сшила, только и нужно было не захлебнуться в страсти его горячей.
Заалелась Василиса пуще прежнего, смутилась, а что сказать – не знает. Огляделась она, чтобы дух перевести, батюшки-светы, они в опочивальне Кощея, а Кощей то наглядеться на нее не может, то снова целовать принимается – и руки целует, и плечи.
Вскочила Василиса с перины, а убежать не смеет. Сколько Кощей за ней бегать будет? Разве ж может она снова его оставить, когда он за ради нее всего себя опалил? Но и оставаться боязно.
Стены и пол скрипели недовольно, стонали разными голосами, снова чьи-то крики из подвала чудились, и поди пойми, чего кости, из которых хоромы собраны были, хотели: то ли гнали они Василису прочь, то ли корили за ее робость.
Кощей тоже с перины поднялся.
– Пойдем во двор, Василиса, – сказал он спокойно, словно только что не тонули они в общем на двоих огне. – Подарок у меня для тебя есть за службы честно сослуженные.
Любопытно Василисе стало, спустилась она из башенки, вышла во двор следом за Кощеем. Глядь, а он к конюшне идет.
Василиса за ним поспешила. Вспомнила она, как кто-то дышал и ворчал в конюшне жутко. А ну как там Горыныч прячется или полкан песьеголовый копытами бьет?
Открыл Кощей дверь в конюшню, широко рукой обвел.
– Выбирай, Василисушка, коня себе любого, на какого глаз ляжет, уж так ты меня колдовством своим темным порадовала, что не могу в ответ твое сердечко не потешить.
Глядь Василиса, а конюшня внутри куда больше, чем снаружи! И коней в ней – со счета сбиться. Все хороши как на подбор: высокие, тонкокостные, шеи лебединые, глаза огнем горят, ноздри раздуваются, копытами бьют – искры летят. Смотрит Василиса и выбрать не может, да и на конях она ездок слабый, чай в деревнях девки на конях не катаются, будь ты даже дочерью купца. Да что там, Василиса не слыхала, чтобы дочери богатырей в седле разъезжали!
Но как не принять подарок, когда Кощей дарит? Этого Василиса тоже никак понять не могла и так бы стояла в конюшне, да только услышала, как хрипит и сопит кто-то, точь-в-точь небольшой Горыныч, ровно так же как она в первый самый день услыхала.
Ринулась Василиса туда бесстрашно, глядь – стоит конек невеликий ростом, масти пегой, шерсти густой, сам остальным коням едва по грудь будет, а копытом широким бьет так, что сено в его стойле тлеет!
– Вот этого хочу! – Василиса на Кощея оглянулась. Засмеет?
Кощей и впрямь рассмеялся. По-настоящему! Василиса оторопела сначала, а потом обрадовалась. Ужель и так навий царь до сих пор может! Она-то думала, что и улыбки его не увидит ни разу.
А Кощей ее от земли приподнял и в губы поцеловал пылко.
– Колдунья! – с восхищением шепнул. – Настоящая колдунья! Лучшего коня выбрала. Не смотри, что неказистый. Он для хозяйки птицей полетит, зверем побежит, змеем поползет и рыбой поплывет – ты просто прикажи! Только он в конюшне застоялся. Даже тати ночные да вороги могучие как до конюшни добирались, ни разу конька этого с собой не брали.
Василиса руку протянула к коню жалеючи. Оскалился тот зубами волчьими, огнем из ноздрей пыхнул, но шею подставил. Погладила Василиса его по шерсти густой да по гриве косматой.
– Застоялся, – повторила за Кощеем. – Бурушка. Можно мне его под солнышко вывести, дать травки пощипать, копыта поразмять?
– Твой конь, Василиса, – Кощей снова ее поцеловал. – Что хочешь делай. Хочешь, наперегонки пустимся?
– Наперегонки, – Василиса нахмурилась. Вспомнила коня Кощеева, что вихрем носился, посмотрела на Бурушку своего и кивнула. – А давай, Кощей.
Заржал тут Бурушка так, что стойло трещинами пошло, перемахнул через него и рядом с Василисой встал как вкопанный. Василиса ждать не стала, не стала и оседлывать, словно нашептал кто. Забралась на коня, только за шею обняла, как стрелой рванул конь с места, лишь Кощей их и видел.
Василиса видела, как пролетают под копытами Бурушки ворота, старые высокие ели, тинистые лесные озера, каменистые гряды. Только скосила взгляд и увидела, как у бока Бурушки вихрь черный пристроился: Кощей на коне своем нагонял.
Не понравилось это Василисе – так и проиграть недолго. Наклонилась к уху Бурушки да шепнула слова заветные, что в голове вспыхнули, словно всегда там были. Заржал Бурушка, змеем летающим обратился и быстрее ветра заскользил по воздуху. А Кощей на вихре не отставал, того гляди совсем нагонит!
