Сердце Тайфуна полностью

Хорхе взял выходной, чему я был очень благодарен. От постоянных комментариев со стороны уже накопилась усталость, да и в этой ситуации общество самого себя казалось более удачным, поэтому я заехал домой, наспех переоделся в приготовленный костюм для вечера и, взяв спорткар, поехал к дому Пересов в полной тишине. Сейчас мыслям нужен ход, постоянное движение и перемотка прошлое-будущее. Именно так можно обнаружить связь. И я вертел одни и те же детали по кругу, пока машина рассекала темноту, а руки держали руль, сворачивая на нужные улицы.

Рано или поздно я докопаюсь до правды. Рано или поздно в последний раз испачкаю руки в крови. Но пока что я смотрел на заставленную дорогими машинами парковку около особняка, на гостей в вечерних платьях и костюмах, на подсветку, окутывающую дом едва заметным уютом.

Я поспешил внутрь, замечая, что уже неприлично задержался. Наверное, нехорошо заставлять невесту ждать.

Возле двери меня снова встретила домоправительница, проводила в дом, погруженный в приятный полумрак, почти не отличимый от улицы.

Был ли я готов увидеть семью Санчес в полном составе? Думал, что готов, но, заметив старшего из братьев в гостиной, понял, что нет. Сразу вспомнилось и то, что их семья виновата в смерти матери, и то, как нагло он обращался с Лу при первой встрече. И почему нельзя взять их всех прямо сейчас и увести на допрос?

– Не смотри так пристально, – с усмешкой заметил Фелипе, приветственно пожав руку.

– Отличный прием, – хмыкнул я, осматривая украшения в виде золотистых лент, тускло-желтой подсветки, снующих туда-сюда официантов с подносами шампанского и бесконечно переговаривающихся между собой людей. Их слишком много. Точно ли Мария не любила пошлость и громкость? От клуба все отличалось только отсутствием мигающих огней и бьющей по ушам музыки, но и это легко решается, когда клуб закрыт на спецобслуживание. Особенно легко это решается, когда клуб находится в твоей собственности.

– Спасибо, мы старались. – Из-за спины отца выплыла Мария, сложив руки в замок перед собой. На девушке красовалось закрытое бежевое платье, светлые волосы она убрала в низкий пучок, а на лице не находилось ни капли макияжа. Мария очаровывала своей чистотой и непорочностью. Честно сказать, я даже не знал, о чем можно говорить с ней. Казалось, любые слова, сорвавшиеся с моего языка, будут черными, грязными и непременно коснутся ее души, стерев правильность. Мне бы не хотелось, чтобы это касалось девушки.

– Как насчет танца? – Во время этого ведь не нужно разговаривать, да? Почему все так изменилось с тех пор, как я узнал, чья она дочь? Это ведь не отменяло факта, что Мария оставалась единственным светлым существом в этом доме.

Девушка удивленно хлопнула ресницами, но все же вложила тонкую ладонь в мою, мягко улыбнулась, обернувшись на отца. Фелипе тихо хохотнул, когда рядом с нами возник Матиас, строго разглядывая наши сцепленные руки.

Старшей Перес нигде не было видно, зато на глаза постоянно попадался Лукас, раздражая наглым выражением лица, по которому так и хотелось проехаться. Какого черта он вообще посмел сюда заявиться после всего? И как его отец принял приглашение?

– Глупо, да, что все в этом зале знают, что наша помолвка фиктивна, но при этом лицемерно поздравляют меня с глубокими чувствами? – прошептала девушка, невесомо положив ладонь на мое плечо. Я посмотрел на Марию. У нее такие вечера явно вызывали дискомфорт. Это и неудивительно, учитывая ее образ жизни.

– Совсем не глупо, – проговорил я, едва касаясь спины, скрытой шелковой тканью платья, – это нормально в нашем мире.

– В вашем, – поправила она, подстраиваясь под мои движения. Я на секунду замер, обдумывая то, как быстро, на автомате, вылетело замечание. Неужели эта жизнь настолько чужда для нее? Существовали ли еще люди, которым желание власти и денег не выгрызало душу? Правда ли Мария не относилась к ним?

– Верно, – задумчиво слетело с губ, потонув в тихой классической мелодии. Танец  лишь формальность, которую нужно соблюсти, задобрить тех, кто пришел сюда, делая вид, что они верят в искренность наших намерений и чувств.

Я был готов смотреть на Марию вечность, размышляя о том, что мою душу все еще можно спасти. Стоять же рядом с ней, касаться и говорить казалось каким-то странным, нереальным и даже ложным. При всей своей чистоте она все еще дочь Фелипе. Хотя я не имел склонности оценивать людей по поступкам их родителей, помня, чьим сыном сам являлся.

Я наблюдал за внимательными взглядами со стороны поверх макушки Марии, даже не прижимая ее к себе, не переходя границы.