Маруся прижала ладони ко рту, пытаясь сдержать вырывающиеся из горла рыдания. Еще никогда в жизни ей не было так страшно. На негнущихся ногах девочка кое-как выбежала из комнаты и прикрыла за собой дверь. Накинув на себя фуфайку, она выбежала из дома и побежала, куда глаза глядят – лишь бы подальше от этого места.
– Никогда больше туда не вернусь! Никогда! – плакала она, вытирая горячие слезы кончиком своей серой вязаной кофты.
Маруся брела, не глядя вперед, низко опустив голову, ей было безразлично, куда идти, только бы не назад. Все внутри у нее ныло и замирало от страха. Как этот страх стерпеть, если от него все тело болит и ноет? Маруся вдруг вспомнила, что, когда она, маленькая, боялась засыпать одна на печи, бабушка Фая садилась рядом на лавку и пела ей песню. Мотив у этой песни был, как у обычной колыбельной, а вот слова были особенными. Наверное, бабушка их сама выдумала, чтобы успокоить, угомонить внучку, которой в темноте мерещились всякие жуткие существа.
Маруся сначала замычала себе под нос знакомый мотив, а потом запела тихонько, чтоб никто не услышал:
Удивительно, но Маруся до сих пор помнила слова колыбельной, а еще она помнила, что бабушка Фая всегда твердила ей о том, что человек может выдюжить все. Неужели и она это все выдюжит?
***
Маруся вернулась в дом попадьи в кромешной темноте. Вернулась, потому что идти ей было некуда – школа уже была закрыта, знакомых у нее в деревне не было, а пешком до дома через лес ей было бы не дойти. Маруся сильно замерзла, пока бродила по улицам под осенним дождём. Зайдя в дом, она остановилась в нерешительности. С порога ее окутал теплый пар и аромат еды. Кухня была ярко освещена, сегодня тут горело сразу несколько лампадок. Попадья хлопотала у плиты – стряпала пироги.
– Гулять ходила? – спросила она у Маруси, как ни в чем не бывало, – Молодец! Чего все на лавке сидеть, когда погода такая хорошая.
Девочка кивнула в ответ, топчась в нерешительности на месте и вытирая ладошкой мокрое от дождя лицо.
– Проголодалась, небось? Ну проходи, накормлю тебя досыта пирогами, как обещала, – попадья глянула на Марусю через плечо, и взгляд ее сверкнул таким темным и пугающим огнем, что у девочки замерло сердце.
Маруся медленно стянула с себя насквозь промокшую фуфайку и села за стол, опустив голову. Еще чуть-чуть, и слезы брызнут из ее глаз от страха, сковавшего все тело.
– Дочкам своим я часто стряпаю, любят они у меня пирожки с творогом. Вот и тебя заодно накормлю.
Попадья снова посмотрела на Марусю, скривила губы в улыбке.
"Неужто она и вправду ведьма? Судя по картинам на стенах, которым она каждый вечер молится – точно ведьма. Вот сейчас накормит меня пирогами, а потом меня саму зажарит на сковороде и съест…" – думала Маруся и глотала слезы.
Больше всего на свете ей сейчас хотелось встать и уйти из дома попадьи. Не уйти – убежать. Но куда бежать-то? Надо как-то дождаться субботы, в субботу за ней приедет отец, и она все-все ему расскажет. Отец непременно в этот раз все поймёт и позволит Марусе больше не возвращаться в этот жуткий дом.
– Чего же ты все молчишь? Язык что ль проглотила? – усмехнулась попадья и внимательно взглянула на Марусю.
– Устала, спать хочу, – пискнула в ответ Маруся.
– Ешь давай, – приказала попадья и поставила перед Марусей блюдо с румяными, аппетитными пирожками.
– Я, наверное, не буду сейчас есть, оставлю на завтра, – пролепетала Маруся, подняв глаза на попадью, которая властно смотрела на нее, – у меня что-то живот болит…
– Это он у тебя от голода болит, – отрезала попадья и резким движением придвинула блюдо к Марусе.
Маруся покачала головой, слезы покатились из ее глаз, нижняя губа задрожала.
– Спасибо, но я и вправду не хочу есть, – сквозь слезы выговорила Маруся.