Это произошло столь неожиданно и быстро, что Илиас, стоявший рядом с герцогом и старательно отслеживавший его действия, не успел среагировать, а когда дёрнулся следом, Альфред, понявший что опасности в действиях герцога нет, взмахом руки, вернул его на прежнее место.
Дождавшись окончания благодарственных словоизъявлений герцога, Альфред спокойно проговорил:
– Полноте, Ваша Светлость, поднимайтесь, это наш долг помогать направлять души и ходатайствовать перед Господом нашим за почивших праведных и благочестивых прихожан наших. А Марта именно такой и была. Хотя если память о ней вы ещё дополнительными пожертвованиями почтить захотите, так то богоугодное дело и дополнительно на пользу её душе пойдёт.
– Пожертвую, обязательно пожертвую, – получив ближайшую цель в виде заботы о душе Марты, герцог оживился, и в его глазах показался интерес к жизни. – Три мерки золота дам, Ваше Святейшество! Только вы тоже за неё тут молебен, какой надо, проведите, чтобы хорошо её душе там было. Ну и с этой тварью уж по всей строгости и без сожалений… Чтобы сдохла в мучениях.
– Все молебны, безусловно, будут проведены, не переживайте. Кстати, а эта колдунья писать обучена?
– Обучена. Только что ей писать? Я вам сам за неё все признательные показания напишу!
– Для воздаяния ей по заслугам, того, что вы подписали, вполне достаточно, Ваша Светлость. Я поинтересовался исключительно с целью дать ей перед смертью возможность облегчить душу и исповедоваться. Не волнуйтесь, не волнуйтесь так, – заметив, что герцог готов начать с ним спорить, упреждающе поднял руку Альфред, – это никак не повлияет на её участь. Это формальность, которую мне бы хотелось соблюсти. Идите.
– Тогда, конечно. Ещё раз благодарю, Ваше Святейшество, – явно приободрившийся герцог, повинуясь жесту Альфреда, кланяясь, вышел из его кабинета.
Илиас, немного задержавшись на пороге, негромко осведомился:
– Мне герцога проводить и вернуться или сразу с ним ехать?
– Сразу поезжай и проведи там, как я уже сказал, в течение девяти дней всё по всем правилам и со всем усердием. Ты услышал меня? А в деле дознания и воздаяния по заслугам мне твоя помощь без надобности, сам с этой тварью разберусь…
Видя, какой злостью исказилось лицо Альфреда на последних словах, Илиас, клятвенно прижав руки к груди, испуганно склонился и проговорил:
– Я всё понял, сделаю наилучшим образом, со всем усердием, не извольте сомневаться. И молебны там устрою, и панихиды во всех близлежащих храмах организую. Всё наилучшим образом будет. На десятый день вернусь, доложу. Будем надеяться, это ей действительно поможет.
– Иди!
Когда за Илиасом закрылась дверь, Альфред с усмешкой откинулся на спинку кресла. Неплохо он придумал, как спровадить его отсюда больше чем на неделю. Теперь надо решить, какую стратегию применить с этой, как там её, он заглянул в бумаги, с Люсьеной.
Глава 56
Люсьена лежала на полу маленькой камеры, зажатая в металлическом распятии в виде креста. Сил не было даже на слёзы.
Весь день был сущим кошмаром, который начался с того, что её поймал и не дал сбежать толстый священник и отвёз во дворец инквизиции, где сначала допрашивал один инквизитор, затем второй, более старший, после чего её надолго оставили привязанной в зале, где пытали и истязали других подозреваемых.
А потом события приняли совсем угрожающий поворот, поскольку её привели в комнату, где на неё, узнав, набросился герцог, намереваясь задушить, но ему не дали. Хотя лучше бы он её задушил, ибо его обвинения в том, что она колдунья, не оставляли ей даже шанса на спасение. И то, что её саму после этого положили на стол палача и начали готовить к тем истязаниям, которым она до этого была лишь свидетельницей, было явным тому доказательством.
От страха её трясло, и она беспрестанно кричала, пока ей не заткнули рот приспособлением, через которое она могла лишь дышать.
После этого к ней подошёл допрашивавший её раньше более старший инквизитор с тонкими губами и очень тяжёлым пронизывающим взглядом и предложил написать, куда она хотела отвезти кота.
Пересиливая страх, она тогда поломала несколько перьев, что ей давали, в надежде, что её примут за сумасшедшую и, наконец, убьют. Но инквизитор не торопился, каждый раз холодным тоном с нескрываемой угрозой роняя, что поступила она крайне неосмотрительно и себе во вред, причём не только своему бренному телу, которому сейчас будет очень больно, но и душе, муки которой будут куда как более ужасающие, чём те пытки, которым её подвергнут в надежде душу её всё же спасти.
