– Ну, не знаю, мне и так хорошо вообще-то. – Опершись ступней о стойку, она поднимает ногу, и ее коленка приходит в опасное соприкосновение с моим пахом. – Я здесь с подружками, у нас тут вечеринка для девочек, понимаешь?
– Скажи им, что идешь в туалет с одним потрясным незнакомцем, – шепчу я, приблизившись настолько, что чувствую на губах ее дыхание. – Обещаю вернуть тебя через пятнадцать минут.
Она закусывает нижнюю губу, а когда отпускает, та еще более пухлая и блестящая, и меня втягивает в спираль мыслей, весьма неуместных в публичном заведении. Например: устойчива ли эта помада к слюне?
– Пятнадцать? Да ты оптимист.
Наш сеанс взаимного мучительства прерывается, когда вся толпа внезапно сходит с ума. Все лица оборачиваются к сцене, а я оказываюсь одним из немногих счастливчиков, кто благодаря своему росту может видеть происходящее отсюда.
Лювия встает на цыпочки.
– Что там такое? Явление Долли Партон народу?
Когда я наконец понимаю, что творится на сцене, начинаю хохотать. Потом хватаю Лювию за талию и сажаю ее на стойку. Сначала она хмурится, а потом широко распахивает глаза.
– Вот дерьмо! Срочно туда!
Моя суровая профессиональная выучка и подготовка университетского футболиста служит мне хорошую службу, чтобы продраться к сцене. И вот нам открывается картинка: моя бабушка и Джойс, опутанные кабелем микрофона, покачиваются на подмостках, как младенцы, что только учатся ходить. Джойс с ног до головы в чем-то леопардовом, включая шляпу, а моя бабушка в своей белой тунике, с зачесанными назад волосами и в огромных солнечных очках – вылитая Мерил Стрип из «Дьявол носит Prada».
Могу ли я предотвратить то, что (в чем я вполне уверен) за этим последует? Да, конечно. Но я уже пять с половиной недель делю с этими тремя одно пространство. Мои тревожные сигналы давно отключились. И мне гораздо легче пустить все на самотек и плыть по течению – остается только жалеть, что я не совершил этого открытия годы и годы назад.
Музыканты берут первые аккорды «I Walk the Line», и весь бар приходит в неистовство. Лювия мгновенно превращается в их фанатку. Даже если Джойс и бабушка успели договориться о том, кто из них что поет, то по итогу этого не скажешь. Они перебивают друг друга и несколько раз вырывают микрофон.
– Низенькая – моя бабушка! – кричит Лювия двум женщинам.
Спустя три минуты я уже сам поднимаюсь на сцену, чтобы увести этих двух дебоширок, и меня осыпают недовольными возгласами. Бабушка громко гудит мне в самое ухо: «Бу-у-у-у-у».
Кажется, после этого у барной стойки происходит нечто вроде соревнования по количеству выпитых стопок. В этом я не совсем уверен. Знаю только, что Лювия бесконечное количество раз трогает меня за разные места, а Джойс в один прекрасный момент оказывается за стойкой в роли бармена: дает мастер-класс для официанток на тему «Как мы раскатывали клиента на чаевые в семидесятых». Внезапно к нам присоединяется Дэдди Дак. Откуда-то появляется гигантская резиновая утка и скачет по головам. И я готов поклясться, что в некий другой момент моя бабушка блюет в ведерко для льда, а потом ставит его на прежнее место.
Наше возвращение в «Литтл-Хазард» скрыто в тумане. Дэдди Дак вызывает нам такси и просит у Джойс номер телефона, и она его дает, подхихикивая. Думаю, что за этим что-то кроется, но проанализировать сейчас не в состоянии.
В кемпинг возвращаемся почти на рассвете. Кого-то случайно будим. Бабушка громко требует, чтобы я открыл в кемпере все окна, если не хочу увидеть, как она лопнет от жары, и я бросаюсь выполнять ее требование.
Дальше вообще ничего не помню, пока не обнаруживаю себя в душе, а в лицо мне хлещет поток холодной воды. Я голый.
Черт, ну и ночка. Думаю, что эти две дамочки под семьдесят запросто приведут в содрогание все университетские бары в Сансет-Стрип.
Закрываю кран и тянусь за гелем для душа, когда слышу звук, который ни с чем не спутать, – скольжение отъезжающей дверцы душа. Ну да, меня ничуть не удивляет тот факт, что я позабыл закрыться изнутри, я ведь даже не помню, как здесь оказался. Чуть отодвигаю шторку душевой кабины, выглядываю одним глазом наружу, но все мои слова испаряются и уходят в небытие, когда я вижу Лювию в тесном пространстве душевой в тот самый момент, когда платье соскальзывает к ее ногам.
Весь вечер и всю ночь я был прав.
Под платьем у нее ничего не было.
Тут она поднимает руку, и я вижу серебристый отблеск пакетика с презервативом.
Обеими руками упираюсь в стены, чтобы не рухнуть в обморок.
– Лювия, бога ради!
Оба мы – абсолютно голые в очень тесном пространстве, и мне кажется, что всё вокруг только в двух красках: Лювия и секс. Секс и Лювия. Одним движением ноги она отбрасывает платье, что я не могу не приветствовать одобрительным рыком, и идет ко мне, покачивая умопомрачительно красивыми бедрами.
Рывком отдергиваю шторку кабины – по мне, так пусть оно хоть вдребезги рассыплется, это чертово стекло.
– Бабушки в отключке, – сообщает она мне, будто меня это хоть чуточку волнует. – Не проснутся, даже если метеорит на крышу упадет.