«Он такой же, как и все люди, – в очередной раз подумал Дмитрий, наблюдая исподтишка. – Со всеми их слабостями и пороками. Видать, и обвести его вокруг пальца можно, ежели постараться».
– Нужно надавить на скульптуру в нише. Вжать ее в пол – тогда откроется лестница наверх, – снова отворачиваясь к окну, помог им Рахманов.
Он опять нашел взглядом женщину внизу. Волевая и спокойная, как ледяное изваяние. Белокурая. Юлия, приемная мать Лары. Что она делает здесь?
Харди дурак, ежели недооценивает эту женщину. Такой как она Харди на один зубок… Так прав ли Конни, что она и есть – Мара?
А угадав направление ее взгляда, Дмитрий увидал и парочку за которой она наблюдала. Настороженно, явно таясь от них. Там, в противоположной стороне парка, подальше от главного входа, Галина, горничная из «Ласточки», настырно уводила куда-то Александра Наумовича, папеньку Даны.
Вот так номер… неужто они знакомы?
По крайней мере, именно такое складывалось впечатление, когда Галина усадила Ордынцева на скамейку и сама пристроилась рядом, начав что-то рассказывать ему нарочито весело.
Несвицкий и Харди смятения Дмитрия не замечали – они занимались каменной птицей. И механизм, открывающий ход на крышу, наконец, сработал. Ниша с Вороном обернулась вокруг вертикальной оси и предстала началом лестницы, уводящей вверх, на крышу.
Несвицкий, помедлив, первым взошел на каменные ступени. Харди за ним. Юлия, на которую глядел Дмитрий, будто почувствовала это. Резко вскинула голову, посмотрев, кажется, точно на Рахманова.
Дмитрий невольно попятился от окна. Как не хотелось ему следовать за Харди и Коном на крышу, но он все-таки взбежал по ступеням наверх – туда, где так страшно завывал ветер. Будь, что будет.
Даже сама природа, казалось, бунтовала против их вторжения. Ветер свистел в ушах, норовил сбить с ног и привел за собою тяжелые свинцовые тучи. Вдалеке, над морем, теперь не просто клубились облака – там сверкали острыми иглами молнии. Небо вот-вот разразится ливнем. Погода испортилась за какую-то четверть часа.
И все же природные ненастья были ничто по сравнению с ужасом, который наводил вид каменного ложа – алтаря. Жертвенного алтаря, в чем Дмитрий уже не сомневался. А в изголовье ложа, как раз возле углубления, где недавно еще находился ритуальный кинжал, восседал очередной каменный Ворон.
Этот отличался от прочих скульптур, виденных прежде – слишком детально вылеплен. Будто живая птица окаменела только что…
Рахманов, как завороженный, подошел ближе.
– Вот чертовщина-то! – выругался Кон, перекрикивая ветер. – Сейчас дождь хлынет – вымокнем до нитки! И зачем мы сюда явились, скажите на милость?
– За этим…
Харди, зажимая вновь потревоженную рану, наклонился, чтобы поднять с плит под ногами то, ради чего он сюда явился. Трехгранный кинжал с рукояткой, увенчанной оскалившейся звериной головой.
Вдалеке над морем сверкнула очередная молния.
– Это… тот самый кинжал, которым убили Ордынцева? – спросил Конни, и Рахманов явственно услышал, как дрожит его голос. – Быть того не может… Пролежал здесь восемнадцать лет, и его даже птицы не тронули? Даже от дождей не проржавел?
– На нем столь сильная магия, Константин Алексеевич, что птицы и погода ему нипочем, уж поверьте.
Харди, борясь с ветром, оборачивал кинжал собственным шейным платком. И Конни это совершенно точно не нравилось:
– Что вы делаете? – он уже заметно нервничал. – Собираетесь забрать это с собой? Зачем, черт возьми?! Бросьте здесь и запрем это адское место, чтоб ни одна живая душа сюда больше не попала!
– Не выйдет, – покачал головой Харди. – Башня уже была заперта целых восемнадцать лет – и что? Это начала Мара, на этом самом месте убив Николая Ордынцева, а закончить это должна их дочь – теперь.
– Вы хотите привести Дану сюда? С ума сошли? Думаете, я вам позволю?
– По счастью, Богдана Александровна может принять решение сама. Она их кровь, их продолжение, их сила. Видите ли, Константин Алексеевич, наследие – это не всегда материальные блага. Гораздо чаще это долги, которые нам приходится платить, и дурная кровь, которую невозможно очистить. Поверьте, Дана куда сильнее, чем вы думаете – не беспокойтесь о ней. Никто не пострадает, я же говорил.
Дмитрию не нужны были глаза, чтобы увидеть, как тяжело лег взгляд Харди на его спину, когда тот обещал, что «никто не пострадает». Лжец.
Ритуал, что должна провести Дана, убьет не только души Мары и Ордынцева. Он убьет Дмитрия.
– Все дело в том, господин Несвицкий, – продолжил Харди, убирая нож за пазуху, – что Мара пожелала не только себя возродить, но и Николая Ордынцева. А он, что бы там ни говорили на Болоте, колдуном не был. С ним все обстояло куда сложнее – потому его душу после смерти Мара отдала на хранение Ворону. Тому самому Ворону, который утаил ключ от Ирия и мог тайком выводить души покойных…
«Ежели Мара желала его воскресить, то убил Николая кто-то другой, не она…» – невольно подумал Дмитрий, и мысль эта казалась вполне логичной.
