За что?!
Да, Лара умолчала кое о чем. Не желала признаваться себе самой, однако, глядя в серые глаза Дмитрия, все отчетливее вспоминала тот день, когда нечто подобное приключилось в пансионате.
Постояльцу стало плохо прямо в вестибюле, и прочие гости растерялись, не знали, как быть. Все – кроме Юлии Николаевны, которая проделала ровно то же самое, что и нынче Лара…
– Вы были тогда совсем малы, Лара, – подсказал Дмитрий, будто вместе с нею побывав в том воспоминании. – Но память занятная штука. Швыряет нас в прошлое, когда мы меньше всего этого ждем.
– Получается, господин Ордынцев и впрямь в каком-то смысле обязан жизнью моей приемной матери… – рассеянно согласилась Лара.
– Именно. – Голос Дмитрия все-таки потеплел. Ларе даже показалось, что он, наконец, ее обнимет. – Прекращайте это ваше ребячество: вам нужно вернуться домой.
– Да, наверное… – Лара послушно кивнула, готовая сделать все, что бы он ни попросил.
Она уже шагнула к дверям, чтобы пойти и собрать свои немногие вещи. Уже взялась за дверную ручку. Да только память и впрямь занятная штука.
– Господин Харди нынче сказал кое-что странное … – вспомнила вдруг Лара. Она обернулась и смело нашла его глаза. – Он сказал, что вы не вполне обычный человек. Что можете заставить меня сделать что угодно – а я даже не пойму, что этого хотите вы, а не я. Это правда?
И сама же, лишь по его лицу, вновь сделавшемуся совершенно бледным и рассеянным, поняла – правда. Поторопилась договорить:
– Нет-нет, меня вовсе не это страшит, Дмитрий Михайлович! Мне безразлично, что говорит Джейкоб. Мне отчего-то кажется, что я знаю вас намного лучше. Что дурного вы мне не сделаете даже под страхом смерти. Досадно будет, если я ошибаюсь… Но все же беспокоит меня другое. Скажите, это было ваше желание – вернуть меня? Или же вас послала за мной Юлия Николаевна?
Пусть владеет ее мыслями и ее волей. Лара, кажется, согласна подчиняться. Она и от намерения ехать учиться в Петербург уже готова была отказаться – но ежели этого и впрямь хочет Дмитрий . Он сам, а не кто-то еще.
Лара спокойно глядела ему в глаза. Черт его знает, как он это делает, но она поклясться была готова, что о ее мыслях ему прекрасно известно. И, тем не менее, вмиг растеряв свою уверенность, так восхищавшую Лару, он снова невнятно промямлил:
– Она волнуется о вас, Лара. Да, это ваша матушка просила вернуть вас…
«Трус. Несчастный трус. Еще больший трус, чем Конни!» – Лара вновь почувствовала, что закипает.
– А вам, выходит, все равно, где и я и как провожу дни? – хмыкнула она. – Что ж, передайте Юлии Николаевне, что обо мне заботятся, живется мне здесь куда лучше, чем дома, и, главное, что возвращаться я не собираюсь.
Даже дверью не хлопнула напоследок – закрыла ее вполне аккуратно.
* * *
Дмитрий Михайлович вскоре уехал. Лара исподтишка смотрела на его бессовестную спину из окна и столь яростно желала ему споткнуться на неровной брусчатой дорожке, что, в конце концов, он все-таки споткнулся. Впрочем, легче и тогда не стало. Он ушел, а Лара бесилась от отчаяния, что не может его заполучить.
И тогда-то, в порыве отшатнувшись от окна – едва не налетела на бедную Анну Григорьевну, тихо стоявшую позади.
А хуже всего, что ладонь с зажатым в ней медальоном она нечаянно раскрыла. Украшение выпало на пол и с металлическим звоном укатилось к самому подолу платья Анны Григорьевны.
В пансионат Лара не вернулась. Впрочем, Дмитрий и сам не нашел в себе сил вновь лицом к лицу встретиться с той женщиной, которая нынче называет себя Юлией Николаевной. Да и служба требовала его присутствия в Тихоморске, где он провел несколько дней к ряду.
Последний разговор с Ларой, столь неловкий, успел позабыться, сгладиться. Рахманов даже собрался вдруг навестить пансионат завтра – с утра пораньше, чтобы как раз застать Лару за очередным рисованием. А пока что он пребывал в Тихоморске и по главной улице города направлялся в полицейский департамент, где ждало его очередное совещание с Горихвостовым. Погрузившись в мысли, он не сразу сообразил, что кричат через всю улицу, окликая именно его:
– Дмитрий Михайлович! Господин Рахманов! Сколько лет, сколько зим…
Найдя взглядом крикуна, Рахманов немало удивился, что это был Константин Алексеевич Несвицкий, собственной персоной. Он стоял в дверях заштатной забегаловки и, морщась, пил кофе. Вид же имел столь потрепанный, что никакого дара не требовалось, дабы понять – гораздо больше Конни сейчас был бы рад рассолу.
Раздумывая не дольше минуты, Дмитрий решил, что у него как раз есть в запасе четверть часа для утренней чашки кофе.
– Вы, надо полагать, сняли комнату в этом заведении? – поинтересовался Дмитрий, пристраивая чашку на черт знает чем заляпанную столешницу.
Кофе был гадким на вкус, и маловато имелось надежд, что разговор окажется более приятным.
