К тому же, чего скрывать, Дмитрий гораздо больше доверял чутью Лары, нежели чувствам юного господина Несвицкого – а Лара относилась к той Даночке осторожно и с опаской…
– Насколько мне известно, – несмело продолжил Дмитрий, – m-lle Ордынцева принадлежит к хорошей семье, воспитана, образована, отец в ней души не чает. Отчего вы считаете ее несчастной?
– Разве не очевидно?! – снова вспылил Несвицкий. – Все родные отказались от них с отцом, лишили наследства и положения в обществе! Полагаете, что от хорошей жизни они уехали в Европу?! Полагаете, по доброй воле она выходит за Харди?
Конни стушевался, поняв, что сболтнул лишнее. Рахманов же, молча переглянувшись с Горихвостовым, ощутил что-то похожее на сочувствие. Больше к Несвицкому, правда, чем к его практичной возлюбленной.
– Они с отцом нищенствовали, выходит?
– Это недалеко от истины. Право, не знаю подробностей… Николай Ордынцев, прежний владелец усадьбы, поддерживал кузена какое-то время после его отъезда в Европу, но, как вы знаете, вскоре сам был убит.
– И завещания не успел составить?
Рахманова насторожило, что Конни ответил не сразу.
– Я слышал от Александра Наумовича, что было некое завещание… однако, силы оно не получило. Он так говорит.
– Отчего же завещание не получило силы?
Конни пожал плечами – ответа он и правда не знал.
Дмитрий же завещанием заинтересовался не на шутку. Что же за причины такие, по которым не была исполнена последняя воля столь значительного на Черноморском побережье человека, графа. Неужто Николая Ордынцева сочли душевнобольным?
Дмитрий обернулся к начальнику сыскного отделения:
– Господин Горихвостов, надо полагать, завещание составлялось здесь, в Тихоморске. Будьте любезны отыскать бывшего поверенного Николая Ордынцева и сам текст завещания. Быть может, в нем есть зацепки.
Горихвостов, игнорируя субординацию, огрызнулся:
– Зацепки по убийству актрисы в завещании двадцатилетней давности? Конечно, ваше благородие, отчего бы не поискать… Зачем обращать внимание на очевидное – что к убийству артистки самое прямое отношение имеет эта ее компаньонша – Андрошина!
Дмитрий этого отрицать не торопился. Ежели отринуть мистику и сконцентрироваться на реальных фактах, то выходило, что столкнуть Щукину с обрыва и впрямь могли лишь несколько человек. Те, кто не имел алиби, и кто имел мотив. А Анна Григорьевна, вечно понукаемая Щукиной, уж точно должна бы быть первой подозреваемой.
Тем более, если вспомнить, что настояла на поездке в пансионат именно компаньонка актрисы.
– Полагаете, Андрошина столкнула хозяйку намеренно? – спросил он.
– А кто еще, ежели не она?! Надоело ей слушать придирки, обозлилась вот и толкнула в запале! Может нечаянно, а может и нарочно. Но в бумажках-то, двадцать лет назад писаных, больше пользы копаться – вам, ваше благородие, виднее…
– Восемнадцатилетней давности, – кашлянув, поправил Несвицкий. – Николай Ордынцев был убит в 1891. Если вы позволите, господа, поверенного могу поискать я… тем более, что я… кхм… тоже юрист. Пусть недоучившийся, но кое-что понимаю в документах.
– Вы уж простите за прямоту, господин Несвицкий, – возразил Горихвостов, – но я наслышан, что вы и с завещанием собственного отца разобраться не в силах. Видать, вы того-с… не той компетенции.
Конни покраснел столь густо, что Рахманову показалось, он сейчас же швырнет перчатку в лицо Горихвостову. Поспешил вмешаться:
– Вы можете проявить себя как юрист, господин Несвицкий, и отыскать завещание – уверен, мой коллега вам препятствовать не станет.
Коллега под тяжелым взглядом Рахманова и впрямь стих и хмуро занялся бумагами.
– Не станет, не станет, – подтвердил Горихвостов, ворча под нос, – и без того забот полон рот…
– К слову о заботах, – вспомнил Рахманов: – вы сделали то, о чем я просил?
– Сделать-то сделал… – Горихвостов взглядом указал на Конни, но Рахманов кивнул, позволяя говорить при нем. – Да только ничего толкового не обнаружилось. Юлия ваша Николаевна как черт из табакерки объявилась в 1891 году, устроилась горничной в пансионат. Поспособствовала ей Акулина Потапова, бывшая на тот момент нянькой в доме Несвицкого. Где Юлия Николаевна родилась да в каком году – не известно, потому как документов при ней не было никаких вплоть до самого замужества. Звалась-то она Ласточкиной, да, скорее, по названию пансионата хозяйского фамилию взяла. Жила тихо, никто ею и не интересовался особо.
– А Лариса Николаевна?
– Ну, с Ларисой Николаевной чуть яснее. Родилась в том же клятом 1891…
– Разве Юлия Николаевна приехала с новорожденной девочкой? – прервал его Рахманов. – Я слышал, что ее ребенку тогда года три было.
– Вы «слышали», а я на слухи полагаться не привык! – отрезал Горихвостов. – В приходе, что шесть верст отсюда, в книгах черным по белому написано, что в 1891 девочка крещена и наречена Ларисою. Юлия же Николаевна там же значится, как крёстная ее мать.
– Крещена – но не родилась, – больше про себя заметил Рахманов.
Горихвостов хмыкнул:
– Это ж где вы видали такое, чтоб ребенок три года некрещеным был?!
