Дмитрий же, глядя Ларе вслед, вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, будет лучше, если Лара окажется не столь умна, как мечтает Харди… Он совершенно точно не хотел, чтобы медальон попал тому в руки.
* * *
Больше часа Лара сидела в выделенной ей спальной – стихнув, как мышь, жадно прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Едва шаги приближались, она в панике вскакивала с места.
Лара боялась, что явится Джейкоб и силой отберет медальон.
Лара боялась, что явится Дмитрий, и ей придется с ним объясняться.
И неизвестно чего она боялась больше. Хотела б она, чтобы ее утешили Конни или Дана – она ждала их, если уж говорить прямо. Но те не шли, занятые собой.
«Предатели, кругом одни предатели! – шептала Лара, сжимая в ладони медальон на груди. – Никому нельзя верить в этом доме, я одна здесь… Только матушка и любила меня – а я променяла ее на глупца-Конни…»
Первым же из предателей был, разумеется, Дмитрий. Вновь и вновь Лара вызывала в памяти события той ночи, когда они с Конни влезли в графскую усыпальницу, а следом вошли грабители. Лара до сих пор помнила, как она боялась и ненавидела тех двоих за то, что разгромили усыпальницу. Помнила их скабрезные комментарии, когда те снимали кольца и ожерелья с трупов. Помнила, что особенно выделялся один, тот, что побойчее. Тот, что назвал «дурачьем» всех местных и первым взял в руки медальон. И который мгновением позже лежал с разбитой головой и остекленевшими глазами. У Лары в мыслях не укладывалось, что это был Дмитрий Михайлович, ее Митя…
Как это возможно? Как? Ведь они совсем разные, ничуть не похожи!
Лара не могла вспомнить лица погибшего мальчишки-вора… весь он был грязным, ободранным, тощим – совершенно омерзительным! Это все, что она помнила.
«Наверно, его нужда заставила, – то и дело уговаривала себя Лара. – Наверное, ему есть было нечего, голодал – он ведь и сейчас худющий, кожа да кости…»
Однако всякий раз с интонациями, так похожими на матушкины, Лара себе же отвечала, что честного человека никакая нужда, никакой голод не заставили бы пойти на разбой. Ее матушка, Юлия Николаевна, немногим была старше Мити, когда устроилась горничной. Не воровать пошла, не в попрошайки и не в проститутки. А ведь ей не только себя прокормить нужно было, а еще и ребенка. Чужого ребенка.
– Матушка… – Лара приблизилась к окну и снова принялась всматриваться туда, вдаль, на окна «Ласточки». – Я ни на что не способна без вас, матушка… даже друзей себе найти и то не могу…
* * *
Лишь спустя час или полтора Лара осознала, что в доме стало слишком тихо. Будто ночь за окном. Куда все делись? Ушли? Специально притихли, чтобы ее выманить?
Допуская и такой исход, Лара все равно приоткрыла дверь из спальной. Осторожно выглянула.
Она нащупала в кармане платья связку ключей. Подняться на третий этаж, пока никто не может запретить? В конце концов, там всего лишь комнаты, среди которых есть детская той девочки, которой принадлежит игральный кубик. Это не башня, полная призраков, и не подземелье с гробницами…
Лара так и не успела решить, потому что увидела ее… Женщину в черном платье со светлыми волосами, зачесанными наверх. Она стояла далеко, в глубине коридора. Стояла и не двигалась.
Сперва Лара не узнала ее – а потом поняла: Анна Григорьевна. Должно быть, она, больше некому. Окликнула – но та не ответила. Лишь молча развернулась и плавно, не покачиваясь в такт шагам, скрылась за поворотом.
Лара не отдавала себе отчета, когда пошла следом. Не было ни страха, ни мыслей, ни опасений, чем все закончится. Важным было лишь не упустить женщину из виду.
Но Анна Григорьевна не спешила, дождалась Лару у парадной лестницы. А потом медленно стала подниматься на третий этаж. Легко отворила дверь, будто та вовсе не была заперта. Протянула руку к Ларе, маня за собой.
Лара пошла, будто завороженная.
Удивительно, но просторный светлый коридор третьего этажа и комнаты вовсе не напоминали брошенные восемнадцать лет назад. Легкие шелковые занавески танцевали в потоках сквозняков, солнечный свет щедро лился на блестящий, совершенно новый паркет и яркие персидские ковры. Где-то далеко на фортепиано играли задорную французскую песенку, слова которой Лара как будто даже помнила. То и дело она слышала женский смех, похожий на мелодичные звуки колокольчика.
– Бэтси, Бэтси… – сквозь смех звал тот же голос.
И Лара шла. Лучи солнечного света заставляли ее щуриться, закрывать глаза ладонью, но женская фигурка в черном платье неизменно дожидалась ее у новой двери. Едва Лара приближалась к ней на пять шагов, Анна Григорьевна (она ли?) тянула к ней руки, манила – и тотчас ныряла за дверь. И снова Лара слышала мелодичный голос:
– Бэтси! Иди сюда, моя крошка…
И Лара шла, бежала за новую дверь.
Покуда не забралась в самую дальнюю из комнат.
