Мы пошли в сторону театра, где расположилась еще одна безумно красивая декорация в сине-голубых тонах, похожая на высокую беседку. Люди стояли в очереди, чтобы сфотографироваться внутри. Не знаю, почему вдруг стало легко, почему я решилась, но рассказ о детстве полился из моих уст сам по себе. Даня молча слушал, и в моменты, когда ощущал, что рассказ мне дается все труднее, крепче сжимал руку.
– Каждое первое января я вспоминаю их ссору. Я так отчетливо помню диалог, каждое слово, каждое их движение, которое мне удалось увидеть. И взгляд матери перед уходом. Полный облегчения и безразличия, – завершила я. – Увидев эту карусель, я словно снова стала семилетней девочкой, которая осталась без мамы. Мне так многое хотелось бы разделить вместе с ней. Нет, не так, не с той личностью, которой она оказалась, а с
Даня кивнул, и мы остановились посреди безлюдной аллеи, вдоль которой стояли невысокие елки, украшенные однотонными желтоватыми гирляндами. Снег намочил волосы, спутав их и слепив. Даня притянул меня ближе к себе за ладони. И я ощутила, как что-то очень тяжелое понемногу сдвигается с груди, как чувство легкости после высказанного постепенно распространяется по телу. Я приняла правильное решение. Даня не осудит меня. Я уже предвидела это.
– Агат, послушай меня. – Даня переложил пальцы на мои замерзшие щеки, слегка коснувшись губ, отчего я забыла, как дышать. – Ты одна из самых сильных девушек в мире. Запомни это, ты – настоящий герой. Но при этом, несмотря на всю свою силу и стойкость, ты – человек. Удивительно, правда? – Даня усмехнулся, и несколько хлопьев снега упали на его выбившуюся челку. – Любой нормальный человек будет разбит из-за ухода матери. Это ужасно. Мне даже в страшном сне такое не представить. Я еле справился с потерей отца, в то время как ты с семи лет была наравне со взрослыми. Ты уже узнала, что такое утрата, и не раз. Ты заслуживаешь целого мира, Агата. Но также ты заслуживаешь материнской любви и семьи. Я не вправе осуждать твою маму как человека, но как мать она поступила непростительно. Это был ее выбор, а раз уж она его совершила, то вряд ли оказалась бы хорошей матерью, если бы осталась.
Агата, не все люди такие, как она. Не все близкие бросают. Если ты позволишь кому-то любить себя, позволишь себе любить, это не значит, что ты сдашься, что покажешь себя слабой, что тебе точно разобьют сердце! Это не так. Не греби всех под одну гребенку.
Я жадно впитывала его слова, мечтая услышать их еще раз и еще. Никогда бы не подумала, что мне не хватало похвалы, не хватало простого человеческого: «Ты сильная, ты молодец». Одно дело слышать это от дедушки, который безоговорочно меня любил, а другое – от постороннего. Ну, не такого уж постороннего.
– Я боюсь того, что осталась одна, Даня. Вот о чем я всегда молчу. Все так уверены в моей силе, что просто не видят, насколько я сломлена одиночеством, – прошептала я.
– Ты не будешь одна, если сама того не захочешь, – шепнул он в ответ, приближаясь к моим губам.
Он поцеловал меня небрежно, а из-за снега наши губы вовсе оказались холодными, влажными. И накрыл мои губы своими снова. Я потянулась, чтобы ощутить его как можно ближе. Это было так непохоже на наш первый поцелуй, и в то же время это было так… естественно. Никакой страсти, лишь нежное обещание, немой вопрос, предложение.
– Спасибо, – сорвалось с губ, когда он отстранился и уткнулся носом в мой лоб.
Я жил отдельно от мамы с Сашей уже год, но Саша часто оставалась у меня на выходные. Слава богу, в эти я был один, иначе сестра задергала бы меня своими шутками и подколами, глядя, как я ношусь по квартире.
Вчера вечером мама звонила мне, чтобы узнать о планах на выходные.
– Я встречаюсь с Агатой завтра, – до этого я не рассказывал ей, что Агата переехала в Москву.
Мама ненадолго замолчала, как делала всегда, чтобы подобрать слова.
– Агата в Москве? – уточнила мама.
Я рассказал ей о дедушке, встрече на катке и немного поделился своими переживаниями.
– Пожалуйста, только не говори, что я слишком молод, чтобы думать о любви.
– Балда! – хрюкнула в трубку мама. – Уж кому-кому, а точно не мне судить тебя за раннюю
От этого слова разыгралась невралгия.
– Я просто не знаю, как мне быть. Но отпускать ее снова не хочу, не смогу, хотя пообещал ей не навязываться.
– Дань, что мешает тебе быть счастливым? Тебя пугает юность? Золотце, не всем суждено дожить до сорока, даже до тридцати, понимаешь? Конечно, я говорю не о тебе, с тобой ничего не случится, пока я жива, но все же подумай об этом. Да, не модно сейчас в таком возрасте о семье задумываться. Но кто запретит тебе любить? Думаешь, что у любви свое расписание? Она приходит, когда посчитает нужным, и уж будь добр принять ее.
– Просто боюсь, что все повторится по новой. Она отдалится, а я не смогу не думать о ней.
