— Да, это было непросто сделать, — сказал Джабез важно. — В свое время решение суда о непризнании его сыном Игнатия и лишении всех гражданских прав наделало много шума в городе. У многих граждан этот процесс вызвал неприятные чувства. Им казалось, что это было жестоко и несправедливо. И, когда стало известно, что став вольноотпущенником, он хочет восстановиться в своих гражданских правах, многие граждане, и я в том числе, решили, что представилась прекрасная возможность хотя бы в малой части восполнить то, что он потерял. Мы собрались, обсудили это дело и приняли все меры к тому, чтобы судебное разбирательство прошло быстро и тихо. Я думаю, тут нет надобности говорить, что все мы являемся врагами как самого Линия, так и всего того, что он представляет. Конечно, в Риме, где так много рабов, а вольноотпущенных больше чем самих граждан, мы бы не добились успеха. Пришлось бы четко соблюдать все пункты закона. Но в провинции, и особенно здесь, в Антиохия, мы всегда можем договориться и сделать по-своему. Все прошло как по маслу, в обстановке строжайшей тайны. Линий так ни о чем и не пронюхал. Иначе он перевернул бы все вверх дном и в конце концов сорвал бы нам дело.
— Нам показалось, что появление Линия в суде, — сказал Лука, — было тоже частью продуманного плана.
— Безусловно, его появление не было случайным. Вообще-то, если говорить откровенно, то Линий — редкостный болван. Даже на мгновение он не заколебался и не предположил, что его подставили. Что его встреча с судьей была заранее продумана. Он лишь увидел возможность сделать еще одну гадость. А ведь его отношения с Фабием не заладились с самого начала. Но все равно он, словно баран, опустил голову и ринулся вперед, уверенный, что все должны расступиться и дать ему дорогу.
Принятый Джабезом наркотик уже начал действовать во всю силу. Угольки глаз разгорелись и превратились в пламя. Обычно такой сдержанный, он напоминал в этот момент вошедшего в раж актера.
— Ну а свидетелями нашего триумфа вы были сами. Выведенный из себя наглостью Линия, он окончательно принял нашу сторону. Да, после этого заседания нашему другу Фабию не помешает сходить в баню. Пусть он обжора, похотливый сатир, старый бурдюк с прокисшим вином, выброшенный в сточную канаву, но когда я слушал его в суде, то мне казалось, что вокруг его головы появилось сияние, а за спиной выросли крылья, ну совсем, как у ваших христианских святых.
— Как ты считаешь, если мой муж останется в Антиохии, то будет ли он в безопасности? — спросила Девора.
Возбуждение Джабеза спало, и он серьезно задумался, постукивая пальцами по столу.
— Конечно, Линий попытается навредить ему, но, на наше счастье, он уже не тот, кем был раньше. Он начал свою карьеру под звуки труб и барабанов, но затем совершил ряд непростительных ошибок, особенно в последнее время. Он неосторожно ввязался в сомнительные дела и обзавелся политическими связями, которые никак не назовешь разумными. Результат начинает сказываться. Сейчас Линий вынужден обороняться.
Джабез слез с кресла. Радость и резвость, вызванные наркотиком, почти испарились. Глаза его вновь стали холодными и подозрительными. А видя его таким, никто и не вспоминал о его маленьком росте и смешном виде.
— У нас имеются свои планы, — сказал он. — Мы не любим этого молодчика и в скором времени поставим его на место. Недолго осталось ждать.
Но холодность банкира исчезла так же быстро, как налетела. Он улыбнулся гостям и сказал:
— Ну а теперь перейдем к более приятным вещам. Сейчас мы поднимемся, и я познакомлю вас со своей женой.
Антония, супруга Джабеза, словно прекрасная и добродетельная Лукреция в момент появления жестокого Секста[64], когда пришли гости, была окружена своими слугами. Но на этом сходство заканчивалось. Все рабы были заняты делом, кто шил, а кто сидел за веретеном. Что касается госпожи, то лишь она одна не была ничем занята. Она возлежала на кровати и рассеянно смотрела в окно, пока одна из рабынь полировала ей ногти. С первого взгляда было ясно, что она гораздо выше своего так болезненно воспринимавшего этот вопрос мужа. Она была необычайно красивой женщиной. Настоящая черноволосая Юнона[65].
Деворе было достаточно бегло взглянуть на хозяйку дома, чтобы понять, что, если она считала, что разбирается в туалетах, то ошибалась. Раньше ей казалось все понятным: было несколько цветов, несколько принятых форм одежды, и она выбирала среди них. Но тут было ясно, что госпожа Антония никогда не позволяла себе ограничиться такими узкими рамками.
