Сын хозяина дома занимался самым обыкновенным обыском. Держа перед собой лампу, выкатив глаза и вытянув шею, он изучал и обстукивал стены. У комнаты были две двери, и, когда Аарон приблизился со своей лампой к той, что была ближе к спрятавшемуся наблюдателю, Василий с еще большим удивлением увидел стоящую за порогом кровать. И мало того, на кровати кто-то спал! Он не мог различить лицо лежащего человека, но зато он прекрасно видел лицо Аарона, на котором отражалась целая гамма чувств: злость, жалость и алчность одновременно. Но больше всего Василия удивила нежность, которая временами заволакивала глаза этого холодного человека. Покрывало на кровати слегка приподнялось, и раздался голос, услышав который молодой человек тут же распознал в спящем Иосифа Аримафейского. Заворочавшись, старик спросил:
— Это ты, сын?
— Да, отец.
— Что ты здесь делаешь?
На вопрос Аарон ответил вопросом:
— Что за странный каприз заставил тебя перенести сюда свою постель?
Умирающий ответил не сразу, но когда он заговорил, то голос его был настолько слаб, что свидетель, попавшийся со своей корзиной, словно в ловушку, мог различить лишь отдельные обрывки фраз. Но и услышанного было вполне достаточно, чтобы он понял суть объяснений старика. Иосиф был уверен, что он проживет еще при условии, что найдет чем занять свой мозг. В течение всей своей активной жизни, когда он занимался делами, Иосиф жил в этой комнате. И теперь, чтобы выйти из оцепенения, он покинул свои апартаменты на первом этаже и снова перебрался сюда. Аарон нетерпеливо перебил своего отца.
— Вот уже десять лет ты не ступал сюда йогой, — подозрительно заявил он. — С тех самых пор, как ты оставил управление делами.
— Это правда. Поступив подобным образом, я тогда совершил огромную ошибку. Теперь я понимаю, что именно с того момента обрек себя на пустое ожидание смерти.
— Но теперь-то она приблизилась к тебе вплотную. Ты должен это чувствовать, отец. Зачем же тогда переезжать в этот душный угол? Здесь просто нечем дышать. Оставаясь здесь, ты лишь приближаешь свой конец.
— Нет, сын мой. Если я смогу занять свои мысли, то проживу еще немного. Неделю, а может быть, даже две. Достаточно долго, по крайней мере, чтобы сделать то, что я собираюсь сделать.
— Я узнал, — холодно сказал Аарон, и на этот раз в его глазах не было ни капли жалости, — что ты приглашаешь сюда служащих, отдаешь им приказания, задаешь всякие вопросы. Я узнал также, что ты потребовал принести счета.
— Я же сказал тебе, что пытаюсь занять свой разум.
— А мне кажется, что ты его теряешь.
Спор отца с сыном настолько захватил Василия, что он даже рискнул полностью высунуть голову из-за корзины. Он увидел, что Иосиф повернулся в постели, и теперь свет лампы падал на его изможденное болезнью лицо. Его худоба вызвала у молодого человека жалость. Глаза старика, казалось, провалились в глубокие, черные орбиты под огромным, испещренным морщинами лбом.
Воцарилось долгое молчание. Наконец Иосиф сказал:
— Мое тело изношено, но что касается моего разума, то он светел, как никогда.
Василий отметил про себя, что глаза Аарона ни на секунду не оставались спокойными. Они постоянно бегали по стенам комнаты, обшаривали ее углы. Но всякий раз его взгляд, словно взгляд влюбленного, возвращался к подушке, на которой покоилась голова Иосифа.
— Завтра утром, — заявил Аарон, — я отдам распоряжение, чтобы тебя перенесли обратно в твою комнату.
Иосиф ответил тут же, голос его при этом, казалось, стал более живым и сильным:
— Я останусь здесь. Никто и не подумает выполнять твои распоряжения, даже если ты посмеешь их тут раздавать. Я всегда был хозяином в своем доме и останусь им до конца своих дней. До самой смерти.
— Не думаю, не думаю. Ты на пути к тому, чтобы совершить страшные глупости, и я не могу тебе этого позволить. Я в курсе тех приготовлений, которые ты делаешь, тех грязных махинаций, целью которых является нанести ущерб мне, твоему единственному сыну. Ничего удивительного в том, что ты не можешь умереть спокойно с таким тяжелым грузом на совести.
— Да, Аарон, сын мой, моя совесть сильно перегружена. Я совершил зло в присутствии Сына Господа нашего. Но что касается тебя, то тут мне не в чем упрекнуть себя. Ты получишь то, что должен получить, и может быть, даже больше. В ближайшее время ты станешь самым богатым и могущественным купцом в мире. Скажи, разве этого недостаточно?
Аарон собирался было бросить в лицо отца более конкретные обвинения, но вовремя спохватился и взял себя в руки. Если он даст понять Иосифу, что знает о существовании чаши, то старик удвоит бдительность, а это лишь усложнит все дело. Еще большей опрометчивостью мог стать намек на тайные вклады отца в банк в Антиохии.
