— Ты главный священник, — сказал он, — и в твоих руках заключена большая власть. Может быть, даже — я вполне допускаю и это — в твоем распоряжении находятся и кинжалы фанатиков. Но мы, мы тоже сильны. Наши деньги, влияние распространяются далеко за пределы диаспоры!
Ананий был в бешенстве. Он спрягал руки в складках туники, но гость прекрасно видел, как они дрожат от злости.
— Слушай, Аарон-бен-Иосиф! Час назад я приказал Самуилу окружить своими самыми преданными людьми твой дом. И в это самое время они уже находятся на своих постах. Ни один человек не сможет проникнуть в здание или выйти из него, не пройдя через их руки, и, если в этом имеется необходимость, не быть обысканными. Я повторяю: ни один человек. Даже ты, будущий хозяин дома. Ты говорил о силе? Так вот она.
— Вот уже несколько дней в Ионнии с нетерпением ждут прибытия одного корабля, — сказал в ответ Аарон. — Этот корабль полон дорогих товаров. Но если Иосиф Аримафейский решит, что не будет совершено ни одной сделки в городе, то ни один купец не выйдет из дома. Для арматоров это будет очень тяжелым ударом. Потери будут более чем ощутимы. А ведь все они из Иерусалима, и, если мне не изменяет память, среди них есть священники Храма. — Казалось Аарону доставляет удовольствие выступать в новой для себя роли. — Ты говорил о силе? Так вот она!
Необузданная жестокость, свидетелем которой Аарон был несколько дней назад во время суда над Павлом, вновь охватила главного священника. Уже не владея собой, он со всего размаху ударил сжатыми кулаками по столу и заорал, брызгая во все стороны слюной:
— Упрямый сын нечестивого отца!
Аарон вспомнил сцену в Синедрионе, встал и, склонившись над столом, крикнул:
— Старая гробница!
В комнате воцарилась мертвая тишина. Она напоминала затишье перед страшной грозой. Но Ананий неожиданно откинулся на спинку своего стула и расхохотался. Он смеялся с таким удовольствием, что скоро вошел в раж и никак не мог остановиться. Его огромный живот, выпирающий из-под голубого пояса, содрогался и колыхался из стороны в сторону; звенели деньги в кошельке, захлебывались нежным стрекотом маленькие колокольчики, пришитые к церемониальной одежде.
— Я никогда не любил тебя, — сказал наконец он. — Мне всегда казалось, что в тебе огня не больше, чем в точильном камне лудильщика, но ты заставляешь меня пересмотреть всю точку зрения. Я восхищаюсь тобой, Аарон-бен-Иосиф, и сейчас докажу тебе это. Я хочу сделать тебе одно предложение, послушай меня внимательно.
Он вытер слезы, которые выступили от смеха у него на глазах.
— Человек, который принес сведения о чаше, рассказал мне еще кое-что. И это кое-что, мой дорогой друг, которого так сложно вывести из себя, очень важно для тебя, потому что касается тех денег, которые ты должен унаследовать от своего отца. И я расскажу тебе, в чем тут дело, при условии, что ты пообещаешь мне следующее: во-первых, не мешать Самуилу и его людям; впустить их в дом после смерти твоего отца, чтобы они охраняли комнаты и контролировали ситуацию, пока ты будешь искать чашу. Во-вторых, если понадобится, перевернуть все вверх дном в доме, сорвать все плиты, но найти ее и тут же принести мне. — Здесь главный священник замолчал, чтобы перевести дыхание. Цвет его лица из красного стал фиолетовым. — Я думаю, что это достойная сделка для упрямого сына нечестивого отца и главного священника, которого уже два раза обозвали старой гробницей. Ну что, договорились?
Аарон, который уже немного пришел в себя после вспышки гнева, снова сел на свой стул. Несмотря ни на что, он испытывал чувство гордости: ведь он смог устоять перед давлением и даже обменяться оскорблениями с самым могущественным священником Храма. Он кивнул головой:
— Договорились.
— Хорошо. Тогда слушай. Твой отец собирается оторвать довольно значительный кусок от твоего наследства. Он, конечно, слишком хороший еврей, чтобы проделать это прямо через завещание, но вот уже много лет как он отделяет значительную часть своих доходов и кладет ее в банк к Джейбесу в Антиохии. Эти вклады представляют собой довольно кругленькую сумму и после смерти Иосифа будут принадлежать твоей дочери. Но мы с тобой прекрасно знаем, что твоя дочь христианка. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что в данном случае она будет лишь хранительницей этих денег и что большая часть их, по крайней мере, будет находиться в распоряжении христианских главарей. Вот и получается, что твой отец даже после своей смерти будет помогать распространению ереси.
Наверное, еще никогда до сих пор лицо Аарона не отражало так ясно страсти, бушевавшие в нем. Щеки его дрожали, а глаза почти выкатились из орбит. Он сидел, глядя прямо перед собой, сжимая и разжимая кулаки. Было видно, что злость сжигает его изнутри и что он уже принял для себя решение ни за что не отдавать ни самой малой доли наследства. Нет, он не позволит ни единому драхму уплыть из рук.
— Твоей дочери уже исполнилось тринадцать лет и один день? — спросил Ананий.
— Ей уже больше пятнадцати.
