Серебряная кровь полностью

Юная девушка-дракон не ответила. Вместо этого она стала сжиматься. Крылья, рожки и клыки вросли внутрь нее, и она снова стала выглядеть как человек. Комонот протянул ей одежду, и она быстро, стыдливо оделась, бормоча:

– Я думала…

– Ты чувствовала, – ласково поправил ее Комонот. – И, видимо, с огромной силой.

Кажется, чувства охватывали ее снова. Она дрожала всем телом так, что с трудом завязала халат.

– Остальные пошли за мной, ардмагар. Пусть их вина ляжет на мои плечи.

– Это не мне решать, – сказал Комонот. – За ваши преступления вас будет судить Ассамблея.

– Ассамблее не нужно обсуждение, чтобы принять решение по этому вопросу, – заявила спикер Милэй. Она вышла из толпы Агогой и стала подниматься по ступеням Василикона. Ее шелковые одеяния раздувались вокруг нее, и она походила на мстительного призрака. – Ваши действия, несомненно, приведут к войне с Самсамом. Разжигание войны против интересов государства – это государственная измена, а измена – единственное преступление, которое в нашей стране карается смертной казнью.

– Вы не можете ее казнить! Она же еще ребенок! – прокричал хриплый голос с другой стороны площади, и мы увидели, как к нам бежит Икат, которая только-только вышла из Храма Чахона, где заботилась о Пэнде. Саар Лало помогал ей пробиться сквозь толпу. Добравшись до лестницы Василикона, она обняла свою шальную дочь и еле слышно отругала:

– Нужно было тебя укусить. Я еще могу это сделать!

Комонот в изумлении уставился на это проявление материнских гнева и нежности.

Спикер Милэй покачала бритой головой.

– Этому «ребенку» почти шестьдесят лет.

– Я знаю, для вас это странно, – сказала Икат, поглаживая рыдающую Бризи по волосам. – Для меня не менее странно, почему она так любит этот город. Может быть, уничтожив самсамийский флот, она и совершила измену, но она сделала это для вас.

– Я принимаю наказание! – воскликнула Бризи, оттолкнув мать. – Я лучше умру, чем вернусь в Танамут! Я не хочу постоянно жить в этом ужасном, холодном драконьем сознании.

Спикер Милэй поморщилась. В ее глазах неожиданно зажглись искорки сочувствия.

– Колибрис, дочь Икат, мы изгоняем из Порфири тебя и твоих приспешников. Это решение вступает в силу немедленно. Отправляйтесь куда хотите, только бы наши взоры больше никогда не падали на вас. – Она повернулась к саарантраи спиной и зашла в Василикон. Остальные Агогой последовали за ней.

Бризи зарыдала и повалилась на землю, но к ней в то же мгновение подбежали Комонот, Икат и Лало. Они помогли ей подняться на ноги и повели обратно в Метасаари. Комонот заметил меня среди толпы и крикнул:

– Быстрее бы уже закат.

Я помахала ему рукой и поспешила к гавани за своими вещами.

Зайдя в дом Найи, я с удивлением обнаружила, что Абдо сидит на диване и читает, пробуя темно-красную сливу. Он тут же захлопнул книгу и бросился ко мне, чтобы поздороваться. Он казался таким счастливым, что мое сердце болезненно сжалось.

– Сегодня ты больше похож на себя, – сказала я подрагивающим голосом.

Он печально улыбнулся.

«У меня есть ощущение, что Джаннула некоторое время будет занята Паулосом Пэнде. Он наверняка не сдастся без боя».

– Что ты читал? – спросила я.

Абдо пожал узкими плечами и забросил в рот последнюю сливу.

«Старинную книгу по медитации. «Понимая пустоту» Моллокса. Много лет ее не открывал. Слова Пэнде навели меня на одну мысль. Не знаю. Не хочу зря тебя обнадеживать».

– «Превратить свое сознание в воду», – вспомнила я. – Что это означает?

Он снова пожал плечами и выплюнул косточку на ладонь: «Так ты уезжаешь?»

Я вздохнула:

– Прости, что не могу ни о чем рассказать.

«Нет, я понимаю. Просто…» Он торопливо заморгал, и тут я поняла, что мои глаза тоже щиплет от подступающих слез. Абдо обнял меня за талию своими худыми ручками. Я наклонилась и поцеловала один из пучков его волос.

– Я найду способ, как помочь вам всем справиться с Джаннулой, – тихонько проговорила я.

Он выпустил меня и лукаво улыбнулся: «Только если я тебя не обгоню».

У меня было такое чувство, что я не видела его улыбки тысячу лет. Эта чистейшая, блестящая эссенция счастья ранила меня в самое сердце.

Моя одежда не влезла в сумку. Я оставила свои порфирийские приобретения у Найи, чтобы она потом отправила их в Горедд, и переоделась в дублет и бриджи для верховой езды. Они были слишком теплые для того, чтобы гулять в них днем по Порфири, но я слышала, что в небе гораздо холоднее.

К обеду в квартире собралась вся семья Абдо. Меня поцеловали на прощание семьдесят два раза, и, взбираясь на холм по направлению к Метасаари, я чувствовала, как у меня горят щеки и глаза.