Я взяла его за здоровую руку.
Я держала его ладонь, пока повитуха зашивала ему рану, наносила на руку мази и завязывала ее бинтом. Я бы провела рядом с ним всю ночь, если бы Нэн не подняла меня на ноги и не повела на ужин.
Я страшно хотела, чтобы этот день закончился как можно быстрее, но сон ускользал от меня, не оставляя ничего, кроме угрызений совести. Лучше бы я разрешила Абдо вернуться в Сегош вместе с Бланш. Лучше бы вообще не ходила в монастырь и оставила Од Фредрику в покое. Лучше бы не искала Джианни Патто, который разговаривал еще меньше, чем Бланш, и развлекался драками с медведями. Теперь я понимала, как сильно заблуждалась, считая, что он не представляет опасности. Он сломал монаху шею голыми руками. Пока я ворочалась в кровати, перед моими глазами снова и снова вставала кошмарная картина: с крыши падает бездыханное тело.
Я вспомнила, как Джианни позвал меня по имени, и вздрогнула. Этот кошачий взгляд…
Я резко села в кровати, объятая ужасом. Было уже далеко за полночь, но я встала, натянула бриджи с сапогами и крадучись вышла из комнаты.
Оказавшись у комнаты Жоскана, я замерла в нерешительности. Мне хотелось разбудить его, но я боялась представить, что он увидит, если я возьму его с собой, и что станет думать обо мне потом. Внезапно я поняла, что он стал мне другом.
Я не могла потерять его расположение. Пускай спит.
Найдя выход из цитадели, я пересекла залитый лунным светом двор и оказалась у круглой башни. У двери стоял охранник. Я слишком плохо говорила по-нинийски, чтобы уговорить его впустить меня, но он, видимо, уже имел некоторое представление о том, кто я такая. Жестом попросив меня подождать, он зашел внутрь; к моему удивлению, вернулся он вместе с капитаном.
– Мы стережем дикаря по очереди, – сказал Мой с улыбкой. – Хотите нам помочь? Простите, что сразу не предложили.
– Я хотела бы поговорить с ним… наедине, – проговорила я. – Как он сейчас себя ведет?
Мой пожал плечами:
– Он сидит за дубовой дверью тихо, как ягненок. Вы можете поговорить с ним через решетку, хотя я не уверен, доступна ли ему вообще человеческая речь.
Джианни Патто не должен был говорить ни на одном языке. Почему я не подумала об этом, как только он произнес мое имя? Я тогда слишком беспокоилась за Абдо.
Мой придержал мне дверь, а потом закрыл ее за моей спиной. Я оказалась в коротком коридорчике с высоким потолком, который освещался одним-единственным факелом. На табуретке лежали нож и обтесанная палочка; видимо, Мой точил ее, чтобы чем-то себя занять. Все камеры были пусты – кроме той, что располагалась слева в дальнем конце коридора. В воздухе висел тяжелый запах немытого тела.
– Джианни? – проговорила я, заглянув в камеру через решетку. Сквозь окно со стальными прутьями лилась струйка лунного света, но этого было недостаточно, чтобы разглядеть заключенного. Я позвала его еще раз. Внезапно перед решеткой возник его глаз – бледный, слезящийся и совершенно дикий.
Я испугалась и подалась назад, но заставила себя не отвернуться.
– Ты назвал меня по имени, – тихонько проговорила я. – Тебя кто-то научил. Кто это был?
Его взгляд метался туда-сюда, ни на чем не останавливаясь. Он меня не понимал. Если он и говорил на каком-то языке – это по-прежнему казалось мне маловероятным, – то только на нинийском. Очевидно, Джианни прожил на этом склоне не одно десятилетие. Вероятно, когда он остался один, он был даже младше, чем Бланш. Я могла вообразить, что произошло: его мать поняла, какое существо произвела на свет, и, плача, увела его в горы во время снежной бури, чтобы таким благопристойным образом он пропал навсегда.
Общаться с ним было невозможно. Не стоило даже и пробовать. Я повернулась к двери, но внезапно услышала, как сзади меня что-то скребется. Оглянувшись, я увидела, что он просунул пальцы с желтыми, обломанными ногтями между прутьями решетки.
– Фи, – произнес он хлюпающим голосом. Было слышно, что в его глотке скопилась слизь. Он сплюнул. – Фи. На.
Именно этого я так ждала и боялась.
– Да, правильно, – подтвердила я, откашлявшись.
