С е р е б р е н н и к о в (взял себя в руки, почти мягко). В Москве. Вас туда направляют. Туда! (Пошел к двери.) Не забудьте, что пока вы на учете в нашей партийной организации.
Ш а х м а т о в (почти кричит). Стойте.
Серебренников остановился.
Вы что-нибудь знаете?
С е р е б р е н н и к о в (не понял). Что? (Насмешливо.) Да вы не волнуйтесь… А то опять…
Ш а х м а т о в. Что «опять»?
С е р е б р е н н и к о в. Таблетки-то где?
Ш а х м а т о в (искоса посмотрев на него, спокойно). Позовите всех. И не входите больше сюда без доклада.
С е р е б р е н н и к о в. Подремонтировать вам себя надо. Как следует. Большие успехи медицина сейчас делает.
Ш а х м а т о в. Это мое дело.
С е р е б р е н н и к о в. А то ведь можно провести и через бюро крайкома?
Ш а х м а т о в (долго смотрит на него). Я прикажу отсоединить ваш телефон от Москвы. (Спокойно.) Вы свободны. (Отвернулся.)
Серебренников вышел. Почти сразу же входит встревоженный С и н и л к и н.
Они погибли?
С и н и л к и н. Кто вам сказал? Москва только что сама запрашивала…
Ш а х м а т о в (после паузы, раздельно). С Москвой с этой минуты из крайкома буду говорить только я. Это приказ.
С и н и л к и н (понял). Поздно, Серебренников уже говорил. Перед тем как прийти к вам.
Распахивается дверь, входят еще возбужденные от выступлений на заводе С а м а р и н и Л я т о ш и н с к и й. За ними Л о м о в а, С е р е б р е н н и к о в и Р у р у а. Последним входит К а ш т а н о в.
С а м а р и н. На ваши окна, Михаил Иванович, весь город, кажется, смотрит. (Сел в кресло.)
Все рассаживаются в некоторой нерешительности, потому что Шахматов молчит.
К а ш т а н о в. Ну…
С а м а р и н. Что «ну»? Разошлись по домам. Утром многим на смену.
С е р е б р е н н и к о в. Ты обрисовал нашу позицию?
Л я т о ш и н с к и й. А какую, собственно, позицию?
С е р е б р е н н и к о в (посмотрел на Шахматова). Что мы Трояну самому доверили решать.
С а м а р и н. В общих чертах… рассказал.
Л я т о ш и н с к и й (Серебренникову). Юрий Васильевич выступал в лучших ваших традициях.
С е р е б р е н н и к о в. Не вижу причины для иронии.
С и н и л к и н (Шахматову). Я вам сейчас не нужен? А если Москва будет вызывать?
Ш а х м а т о в. Утром я доложу сам. Идите. Если малейшее известие…
С и н и л к и н (перебивает). Я доложу. (Уходит.)
С е р е б р е н н и к о в (Каштанову). Павел Степанович, садись-ка ты тоже за стол. Нечего в окно пялиться.
К а ш т а н о в. Я-то сяду. Чему только это поможет?
Все снова заняли свои обычные места за столом заседаний. Пауза.
С е р е б р е н н и к о в (Шахматову). Ну, Михаил Иванович… Сам начнешь? Или уж я…
Шахматов молчит.
Тогда давай я… (Встал.) В общем, дело печальное, но ясное. Была возможность спасти людей и судно. Любыми средствами! Это должна была подсказать нам совесть коммунистов.
Шахматов посмотрел на Серебренникова, включил селектор. Эфир полон голосов, команд. «Челюскинца» ищут, пытаются прийти на помощь. Морзянка, грохот шторма… Внезапно обрушивающаяся музыка…
Ш а х м а т о в (тихо). Сейчас Троян — наша совесть. Вся его команда. До последнего человека.
С е р е б р е н н и к о в (не сразу, но продолжая свое). Но все-таки мы этого не сделали. Кто-то должен за это ответить? А кто? Должны решать мы. Здесь. Сейчас. Чтобы завтра выйти на пленум с единым решением.
Л о м о в а (испуганно). Николай Леонтьевич… неужели все?
К а ш т а н о в. Руруа, ты моряк. Что скажешь?
Р у р у а. Теоретически…
С е р е б р е н н и к о в. Теоретизировали мы сегодня много. Больше, чем надо. (Каштанову.) Павел Степанович, не смотри на меня как испуганная овечка. Отвечать-то надо?
К а ш т а н о в. Надо.
Л о м о в а. Но кворума же нет… Господи, что я говорю.
С е р е б р е н н и к о в (жестко). Если мы не спросим, спросят с нас. Так что вопрос, по-моему, ясен. (Собрался с духом.) Товарищ Шахматов подмял бюро. Подмял коллективное мнение. И его волюнтаристские решения привели к тому, что «Челюскинец» гибнет. В океане, в шторме. А мы уже ничего не можем поделать.
С а м а р и н. Нет, нет! Надо ждать.
