Серебряная свадьба полностью

Л я т о ш и н с к и й. А почему вы думаете, что это только ваша прерогатива? Я в партию в Ленинграде, между прочим, в блокаду вступил. И в ту страшную, голодную зиму я читал Ленина. Может быть, я сейчас и жив только благодаря ему…

С е р е б р е н н и к о в. Значит, мы, по-твоему, не по-хозяйски ведем дело?

Л я т о ш и н с к и й. Хватит возить из центра каждую гайку! Каждую сенокосилку! Пора перестраивать жизнь в нашем крае. У нас с пуском порта будет возможность резко поднять промышленность. Невозможно, чтобы сюда люди только за длинным рублем ехали.

Р у р у а (тоже встал). И вообще!.. Разве это дело, чтобы люди, вернувшись на берег, деньги в ресторане до утра пропивали?

К а ш т а н о в. Не до утра рестораны работают.

Р у р у а (горячится). Не до утра, так до трех!

С а м а р и н. Да о чем ты говоришь? При чем тут рестораны?! Сегодня каждый человек в крае должен понять, что он нужен здесь. Не только его руки, его умение, его труд. Он сам, как личность, нужен. В этом же научный метод руководства. И если мы не поймем, что это не призыв, не директива, не кампания, а неумолимая, святая необходимость, то мы никуда не сдвинемся. Никуда! Нельзя только  п р и к а з ы в а т ь  людям. Смешно, но это просто экономически невыгодно. Неэффективно! Дорого! Бесполезно! Нужно вести серьезный, откровенный… мужской разговор! Что плохо? Что хорошо? Что можешь сделать ты? Что я? Что все мы вместе? Крайком, бюро, завод, пароходство, совхоз, парикмахерская, ПТУ… Каждый из нас… И здесь за этим столом. И там… (показал за окно) каждый, кто стоит на площади…

Р у р у а (взорвался). И я за серьезный мужской разговор.

С е р е б р е н н и к о в (недобро). Что? Что? Ишь, тебя сразу заносит, Роман Шалвович!

К а ш т а н о в. Что ты ему рот затыкаешь?

Р у р у а (не отступает). Я вам честно скажу. Про себя скажу. У меня все есть. Мне завидуют! Дети! Внуки вот-вот будут! Хорошие дети! Будут хорошие внуки. Верят, что их отец сильный человек. А я верю? Сам! Сейчас! Вряд ли! Что для человека самое важное? Уважение! Чтобы его уважали. И чтобы он сам себя уважал. Так вот… сейчас… сегодня… я себя не уважаю. Нет! Что бы я сейчас ни отдал… лишь бы они спаслись!

С е р е б р е н н и к о в (резко повернувшись к Ломовой). А ты, Ломова, что все молчишь? Что ты-то думаешь?

Л о м о в а (тихо). А я не думаю. Я жду.

Все невольно повернулись к ней.

С е р е б р е н н и к о в. А что говорят?

Л о м о в а (так же отрешенно). А ничего не говорят.

С а м а р и н. Как — ничего?

Л о м о в а. Вы на заводе были?

С а м а р и н (растерявшись). Да. Я выступал. Лятошинский несколько слов сказал…

Ш а х м а т о в. И разошлись?

С а м а р и н. Разошлись.

Шахматов встал, прошел к окну, во время следующего разговора стоит у окна.

С е р е б р е н н и к о в (повышая голос). Я тебя, тебя спросил, Ломова!

Л о м о в а (вздрогнув). А что я? Много от меня толку? Если б даже что и сказала. Ну что смотрите, Николай Леонтьевич? (Ее глаза уже горят.) Аль не узнаете? Ломова я! Ломова! Вы мне сегодня говорили, «многих таких, как я, вы за этим столом видели». Так вот я другая. И фамилия моя от прадеда. Ломовой извозчик он был. И я на своем веку наломалась тоже достаточно. Мне ведь мои сто сорок процентов не за сидение здесь выводят, а за дело! А ты посиди в моей кабине, на сороковой отметке. В жару, когда глаза, гляди, выжжет. Зимой, когда ветер баллов в шесть-семь да дождь со снегом. А кран под тобой будто танцует… А я ведь баба! Руки-то, черт с ними. А ведь у бабы еще кое-что есть.

С е р е б р е н н и к о в (тихо, но грозно). Ты где находишься?

Л о м о в а. Знаю, где я нахожусь. Не забыла! Да и выбирали меня не бездельники. Что я им, работягам нашим, завтра скажу? За твою спину, Николай Леонтьевич, спрячусь? «Крайком так решил». Так вот, ты еще не крайком. Ты просто Серебренников. Один из секретарей. Который должен край слушать. И что мы говорим — выполнять. И перед людьми отчитываться. Спрашивать, ладно ли я сделал и что еще нужно?

С е р е б р е н н и к о в (почти спокойно). Вот этого я и не пойму. Что тебе-то нужно?